Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова

с картофелем на костер, успела связаться с командиром группы, и теперь уже, окружая овсяное поле, где за копнами залегли фашисты, атаковали гитлеровцев мы. Бой был скоротечным. Гитлеровцы, не выдержав нашей атаки, отошли в ближайшее село.

Но куда, пока наступит ночь, уходить нам? Ведь лес-то оказался, маленьким. И нашей группе не осталось ничего другого, как вытаскивать из полузатухшего костра полуиспеченный картофель и до наступления ночи занимать круговую оборону.

Бывший партизан соединения Ковпака

Баран А.Г.

г. Киев.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 4. Л. 196–202.

№ 212

За свое спасение благодарю тебя…

Дорогая редакция!

Обращаюсь к Вам с большой просьбой помочь мне разыскать от всей души поблагодарить Галкина Владимира, бойца Советской Армии в период Отечественной войны. За спасение мне жизни, будучи раненной. Было это так:

Я, Жданова Анна Федоровна, находясь в рядах Советской Армии, была радисткой в 6-м Краснознаменном ЛАП (легкоартиллерийском полку) наш полк все время сражался на передовой линии фронта, и вот 27 сентября 1942 года, в 4 часа утра, завязался бой. Это было под Моздоком. Из-за плохой видимости (туман) немцам удалось прорваться, наш расчет артбатареи был уже выведен из строя, оставшись в живых несколько бойцов и нас две девушки. Мы находились в окопе связистов, нам было задание поддерживать связь с полком и дивизионом. Здесь также находился политрук батареи ст. лейтенант Абрасиенко и замполит Ступаков, командир батареи капитан Лапшин в это время находился на НП, который находился в данном случае сзади нас из-за местности. Когда нам передали с НП, что немцы впереди прорвали пехоту, но вы пока оставайтесь на месте, пока наши не заберут орудия, потом вам комиссар даст указания. Но орудия не удалось вывести, немцы пустили по этой лощине много танков. Комиссар дал нам последний приказ, который передали по телефону, что нас осталось всего с комиссаром 7 человек. Конная тяга, которая вышла с укрытия для переброски орудия, бала разбита. Комиссар нам приказал следовать за ним. Когда мы выползли с окопа, то от разрывов горело все вокруг. Ползти было очень трудно, снаряды засыпали, подругу Аню Горобец ранило в руку. Я обернулась, чтобы ее перевязать, мне разорвало осколком челюсть, вторая пуля подруги пронзила грудь, и она оказалась смертельной. Здесь было много трупов наших бойцов. И я прилегла за них, ползти было уже невозможно, потому что сюда били немцы, и стали бить с других батарей наши и с самолетов, было что-то ужасное. Пока я перевязывала Аню, комиссар был уже далеко и три бойца, в это время немцы уже проходили по нашим трупам и добивали наших раненых. Замполита Васю Ступакова они закололи штыком, это было рядом со мной. Я лежала с разбитой челюстью, близко прислонясь к мертвой подруге. У меня в гимнастерке были комсомольский билет, красноармейская книжка и фото. Я закопала [их] возле себя в землю, потом несколько немцев подошли ко мне и начали обыскивать карманы, но ничего не нашли, кроме 2-х яблок в шинели, которые забрали, принялись допрашивать (с какой части, и кем служила, и где твоя сумка санитарная). Я ничего не отвечала. Они меня поднимали за волосы, но у меня было все лицо в крови и в грязи, челюсть сильно разорвана, и один из них говорит: «У нее разбита челюсть и отнялся язык. Она ничего не говорит». Тогда офицер, стоял в стороне взял мне выстрелил в спину, сказал на ломаном русском языке (пусть подохнет), и ушли. Их части проходили в сторону г. Малгобека. Мне показалось, что меня прибило к земле. Я попыталась перевязать себя, у меня в кармане были бинты, но с перевязкой у меня ничего не вышло, так как правая ключица у меня была пробита, бинты сразу окровавились. Кровь сильно пошла из груди, я теряла сознание и приходила в себя, я завидовала убитым. Стонал лейтенант Алферов, но я ничего не могла сказать. Я задыхалась, так прошло утро. Часов в 7 утра рассеялся туман, немцы проезжали в сторону Малгобека. Это место продолжало засыпать снарядами, я от них не спасалась, мне было безразлично, шинель моя пропиталась кровью. Я помню, просила: добейте меня, но никто меня не слышал, я пыталась сказать, я задыхалась, очень хотелось жить, но на спасение жизни не было никакой надежды. Помощь оказать было некому.

Санинструктор и фельдшер остались на НП. Мне очень хотелось спать, но я боролась. Я знала, если я усну, больше не проснусь. Очень хотелось пить, хотя бы с какой лужи, но ее не было – все же жить очень хотелось, оставаться на занятой позиции я боялась больше смерти – боялась, будут издеваться. И вот сколько времени было, я не знаю, но солнце было уже на обед. Снаряды продолжали рваться. Я подняла голову и со стороны кукурузы заметила бойца с красной звездочкой. Он меня тоже увидал, что я среди убитых живая, подошел, но я его не знала, он с другой части. Он меня взял, перенес в окоп наш, но перевязывать было очень трудно, сильно кровь пошла. Он взял наши вещмешки, где было белье наших бойцов, стал разрывать и перевязал мне раны, но я была сильно плохая, я уже не стонала, только хрипело в груди, потом он увидал еще бойца, позвал его в окоп. Это был грузин Муссошвили с нашей части. Он был ранен в руку. Он и его перевязал, меня он усадил в окоп, я задыхалась, я очень хотела пить, но воды нигде не было даже близко, и вот мой незнакомый боец заговорил с грузином и назвал себя Володя Галкин из соседнего полка пехоты. Тогда Володя говорит: «Я сейчас достану воды» и ушел ползком, потому рвались снаряды и бомбы. Долго не было, потом вернулся, но воды не нашел, а принес красных помидоров, но я их не укушу, у меня зубы не действуют, он стал выдавливать сок и поить меня. Мне не мгновение становилось легче, жажда воды утоляла, потом он сказал, что здесь на огневой блуждают лошади, мы уедем, потом их побило. Тогда он на меня одел какой-то морской бушлат, вывернул, чтобы звездочек не было видно, как будто вместо жакета, так я прожил до вечера. Теперь они с грузином собирали хорошие шинели, гимнастерки и говорили, что мы, Аня, и для тебя берем. А я такая плохая, что думаю я не смогу идти, они меня бросят, прошу Володю: будете уходить, добейте меня. Боялась, чтоб немцы не издевались, а он говорит, раз я сказал, что спасу, брошу тогда, когда ты умрешь. Немцы заняли рядом окоп, но они тоже были ранены. Нам надо уйти, чтобы они не видали. И вот меня он стал из окопа выводить, и я сразу упала за окоп. Потом повел по бурьянам в сторону, сказав, что в Вознесенки. Но как я шла, этого не передать: у меня сапог за траву зацепится, я его не передвину. У него терпения хватало меня вести, грузин шел и стонал. Мы прошли так долго, кажется вечность. Я все время хотела пить, он меня обманывал, как дитя: вот дойдем до того бугорка, там есть вода, я знала, что нет там воды, но жажда была так велика, что я собирала силы последние и шла дальше. Потом он говорил, нет, это за следующим бугорком. Мы шли, но мы не знали, когда потом он оставил нас с грузином возле скирды сена, а сам пошел узнать, какие подводы шли по дороге. Долго не было. Муссошвили сказал: «Аня, пойдем, Володя ушел». Но я не смогла идти, тогда он ушел один. Я осталась стоять, прислонившись к скирде, мне садиться было трудно, и вот я одна в степу ночью в таком состоянии, но мне не было ни страшно, были минуты – хотелось жить, а потом думала, хотя бы умереть, слишком тяжело было. Потом слышу голос: