Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова

это Володя ругает этого грузина за то, что он меня бросил. Но они пришли, и Володя забрал меня и повел дальше. То были подводы русские, но они везли снаряды, а нам сказали за этим бугром, если еще не выехала, была санчасть, и опять пошли, но прошли немного. Я уже дальше не могла даже передвинуть ноги. Я с трудом сказала: «Идите, а я буду здесь жива, буду утром, может, кто найдет». Володя сказал: «Никуда не пойдем, сейчас что-нибудь придумаем». Потом он заметил, на другой дороге какая-то тень, он побежал и возвращается, на мое счастье, с военврачом. Он ехал на линейке, куда, не знаю. Они меня забрали, на линейку наклали сена, полусидя усадили, но что это была за поездка. У меня душа расставалась с телом, так трясло. Володя, и врач, и грузин, и ездовой шли пешком. Володя рассказывал врачу, как он меня вел. Потом на рассвете меня привезли в какую-то санчасть, стали обрабатывать раны, делать уколы. Я еще слышала звонкий голос этого Володи Галкина, но уже больше я его не увидала, даже не поблагодарив его за то, что он мне спас жизнь, потом меня повезли в Орджоникидзе в госпиталь, вылечили, и вот я живу на свете благодаря этого Володи, о котором так мало знаю. Я сейчас замужем, у меня сын, которого я назвала в честь спасителя своего Володя, ему уже 12 лет. Муж мой и сын Володя тоже благодарят его за то, что он мне спас жизнь.

Дорогая редакция, я Вас очень прошу, помогите, как мне это сделать, как отблагодарить, мне это вспомнить очень тяжело. Я даже плачу, не вижу ни строчек, но вот сколько прошло время, а я все чувствую себя в долгу перед ним, если он жив пусть услышит или прочитает слова благодарности той девушки, которую он спас. Мне тогда было 20 лет.

Жданова-Белогаева А.Ф.

г. Нальчик.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 5. Л. 67–72 об.

№ 213

Подвиг, приблизивший нашу Победу

Я помню день, когда над освобожденным поселком Андреаполь, над крышей одного из уцелевших домов люди поднимали красный флаг. Где-то на окраине еще трещал пулемет, где-то умирали и побеждали люди, а два человека, два партизана поднимали флаг. Вот таким и помню я этот день: разрушенный, полуобгоревший поселок, а над ним наш красный флаг. В тот день в поселок Андреаполь вернулась жизнь,

Я вижу этот радостный день, а вспоминаю другой, злой, тяжелый. Есть какая-то связь между этими днями. Мне даже кажется иногда, что именно этому тяжелому дню мы обязаны, обязаны своими делами, жизнью своей. Обязаны за то, что пришел другой день, с красным флагом над полуобгоревшей крышей. Но тогда, в суровый сорок первый, мы не думали об этом.

…В тот день мы не дождались нашей Лиды, Она ушла на задание и не вернулась. В нашем отряде было много смелых парней и девчат, многие из них уходили на серьезное задание. Некоторые уходили и не возвращались. В день гибели партизанки-разведчицы Лиды Сидоренко партизаны еще раз поклялись жестоко отомстить врагу.

Вскоре недалеко от райцентра полетел под откос фашистский эшелон. Затем на большаке в стороне от поселка Селижарово, где проходила линия фронта, партизаны совершали налет на колонну вражеских автомашин, перестреляли около сотни солдат и офицеров. Партизаны мстили за смерть Лиды.

О подробностях ее гибели мы узнали позднее. Вот как это было.

Лида была хорошей разведчицей. Мы видели, как, уходя на очередное задание, она весело улыбалась. Она не боялась встречи с врагом, и всегда очень гордилась тем, что ей доверяют ответственные задания. В простой крестьянской одежде, с котомкой за плечами, девушка не вызывала у немцев никаких подозрений. Беженка, да и только. Так и ходила Лида от деревни к деревне, от села к селу. Уходила в дождь и в снег, уходила и на неделю, несколько раз переходила линию фронта, в нее стреляли немцы и полицаи. Но Лида возвращалась домой, в отряд. Обычно через несколько дней после ее вылазки на Большую землю в штаб Калининского фронта, мы с удовольствием наблюдали, как советские самолеты бомбят те объекты, которые мы указывали в своих донесениях штабу фронта. В такие дни в отряде был праздник. Мы знали, что наша связь с Большой землей по-прежнему существует. Партизаны улыбались и, кивая головой в сторону недалеких взрывов, говорили: «Наша Лида действует. Молодец!»

Партизаны любили и уважали ее. Она была для них частицей той земли, которая начиналась за линией фронта, частицей нашей советской земли. Свою любовь они высказывали по-своему, по-партизански: угощали крепким чаем с маркой «партизанский», доcтавали из мешков сахар. Лида платила им тем же. Допоздна партизаны слушали ее рассказы о Большой земле, о наших победах.

А потом Лида ушла и не вернулась. После выполнения задания она возвращалась в отряд. Недалеко от Андреаполя ее заметил один из местных предателей, знавший о ее пребывании в отряде. Фашисты задержали девушку. Вместе с Лидой были арестованы ее мать, Анна Тимофеевна, и сестра Вера.

– Расскажи, где партизаны, – выходя из себя, кричал на ломаном русском языке немецкий офицер.

Лида молчала.

– Ты комсомолка? – зверея, допытывался фашист.

– Да, комсомолка! И горжусь этим! – гордо подняв голову, ответила девушка.

Пытаясь добиться признаний, фашисты на глазах Лиды начали пытать ее сестру. Не добившись ни слова, они застрелили Веру. Ввели мать. И пытки снова продолжались.

– Держись, дочка, будь мужественной, – крикнула Анна Тимофеевна последний раз своей дочери. Она не успела проститься с дочерью – палачи убили ее.

Лида Сидоренко не сказала врагу ни слова. Фашисты убили и Лиду. Из семьи Сидоренко Лида одна была в партизанском отряде. Ее мать и сестра не были у нас, но они были с нами. Они погибли втроем. Погибли героями

У Романа Демидовича Сидоренко среди наград за победу над фашистами лежит орден Отечественной войны первой степени. Это орден его дочери Лиды. Для него это самая святая память о тяжелом и страшном дне в декабре сорок первого года.

Вот они, два незабываемых дня. И тот и другой приблизили нашу победу.

Борисов И.С.

г. Калинин.

10 июня 1961 г.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 8. Л. 53–55.

№ 214

Горе Варвары Васильевны

Прошел ровно год, когда деревня, в которой я проживал, была оккупирована.

Дни стали какие-то пасмурные, невеселые, хотя солнце так же светило, прогревало землю, но, однако, казалось, что чего-то не хватает в этих прекрасных днях. В это время мне исполнилось четырнадцать лет.

Мы не собирались с ребятами играть в «войну», не ходили собирать цветы на лугах, слушать веселые песни жаворонков, боялись, так как полицаи гоняли нас, не разрешали кричать на улицах, обзывая нас комсомольцами, а вечерами вообще прогоняли спать.

И вот настал день, который и сейчас стоит у меня перед глазами, он терзает мою душу ненавистью.

Утром я поднялся рано, вышел, обошел грядки с огородными культурами, это было мое обычное занятие утром.

Потом только зашел в избу, как к окну подбежал Петька и позвал меня на улицу.

Я его пригласил зайти в избу, поторопил маму с завтраком, и мы с Петькой убежали к соседским ребятишкам. Собрались во дворе дяди Степана и стали читать листовки, которые ночью сбросил наш самолет («нашими» мы называли советские самолеты).

Вдруг во двор забежала Таня и закричала: «Ребята! Немцы едут на машине».

Мы попрятали листовки и со двора наблюдали за немцами. Автомашина, крытая брезентом, подъехала к самому дому бывшего учителя, который учил меня в 6–7 классах, остановилась, и из кузова стали выпрыгивать немцы. Я насчитал их семь человек, все они были вооружены автоматами.

Из кабины вылез толстобрюхий немец и что-то сказал на немецком языке.

Четыре немца пошли за ним в избу, трое остались возле дома.

Жители нашей деревни не выходили на улицу, а каждый выглядывал из-за угла своего дома. Через несколько минут