Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его - Джонатан Готшалль

Первый шаг к утопии: изгнать всех поэтов до последнего.

«Нет ничего менее невинного, чем рассказ»

Когда современный человек впервые слышит о страхе Платона перед поэтами – столь сильном, что тот хотел изгнать их из общества – его первой реакцией обычно бывает удивление: «Что?!» Ведь большинству из нас сложно представить себе нечто более слабое и малозначительное, чем стихотворение. Итак, первое, что нужно прояснить: когда Платон говорит о «поэтах», он имеет в виду создателей художественной литературы любого рода. В эпоху Платона большинство историй, будь то театральные постановки или литературные произведения, рассказывались в стихах. И тогда, как и сейчас, рассказчики вплетали в свои истории острые социальные и политические идеи.

Будучи ультрарационалистом, страстно мечтавшим об утопии, управляемой правителями-философами, Платон называл рассказчиков профессиональными лжецами, опьяняющими политическое сообщество эмоциями. Толпы жадно поглощали сочные истории, полные разврата и насилия, смеха и слез, и вместе с тем впитывали аморальные и опасные идеи. При всех достоинствах его аргументов, Платон, в своей порой аспергеровской манере, недооценивал влияние сказаний на человеческий род. Инстинкт рассказчика глубоко укоренился в нашем мозгу. Единственный способ «избавиться» от него – воспользоваться пилой и скальпелем для трепанации.

Но не стоит позволять очевидной ошибочности подхода Платона отвлечь нас от реальной проблемы, которую он описывает. Когда дело касается историй, мы обнаруживаем удивительную слепоту. Мы считаем их слабыми, когда они сильны. Мы считаем их легкомысленными, когда они чертовски серьезны. Мы считаем их невинными, когда, по словам профессора нарратологии Тома ван Лаера и его коллег, «нет ничего менее невинного, чем рассказ»[64]. Платон отнюдь не филистер. Он не лишен способности наслаждаться рассказами и не отрицает их многочисленные благотворные свойства. Он просто задает вопрос, который сегодня звучит столь же радикально, как и двадцать четыре века назад: не может ли быть так, что даже величайшие образцы повествовательного искусства – от гомеровских эпосов до великих театральных пьес и основополагающих религиозных мифов – приносят больше вреда, чем пользы?

Книга «Государство» Платона вызывала то любовь, то ненависть на протяжении всей истории, но ее идеи так и не были восприняты всерьез: в основе самых сложных проблем человечества лежат иллюзии, навязанные нам рассказчиками. Ближе всего к одобрению Платона подходят современные ученые, уверяющие нас, что такой умный человек не мог действительно верить в нечто столь глупое.

Мое мнение таково: платоновские методы решения проблемы повествования (изгнание было лишь одним из вариантов, которые он попробовал) – один хуже другого. Но он был еще более прав в отношении этой проблемы, чем сам полагал. Во-первых, Платон писал только о художественной литературе – о взрывной силе поэзии, драмы и мифа. Но теперь уже очевидно, что власть повествования гораздо шире, чем просто истории о вымышленных персонажах, вовлеченных в придуманные приключения. Повествование – это просто особенно увлекательный способ структурирования информации, независимо от того, является ли эта информация фактической (как в документальном фильме или исторической хронике), исключительно вымышленной (как в сюжете видеоигры) или чем-то средним (как в метанарративе, таком как марксизм).

И сейчас влияние историй на жизнь человека постоянно растет. Мы – вид с безграничным аппетитом к историям, а технологии устранили все барьеры, ограничивающие количество историй, которые мы можем создавать и потреблять. Наряду с технологическим прорывом в области повествования произошло параллельное расширение научного понимания того, как истории влияют на наш разум. Основные игроки в нашем мире усвоили эту науку и применяют ее на практике.

Например, весь крупный бизнес использует повествование или сторителлинг как инструмент убеждения, а великие силы мира применяют истории все более коварными и эффективными способами[65]. Поскольку технологии сделали традиционную войну столь затратной с точки зрения материальных и человеческих ресурсов, поле боя смещается из реального мира в сферу человеческого воображения[66]. Китайские военные стратеги понимают, что доминирование на поле боя в Историландии является важным инструментом достижения целей войны – просто другими средствами[67]. Текущая кампания России по оказанию влияния войдет в историю как первое использование оружия Судного дня в войне нарративов. А Пентагон финансирует фундаментальные исследования в области сюжетов с целью создания нарративных «Звезд смерти», которые могут сделать старые методы пропаганды столь же примитивными, как кремневые мушкеты.

Истории всегда имели огромную силу. Они всегда были опасны. Но из-за их видимой пользы и того удовольствия, что они дают, наши технологии сделали их более вездесущими, более мощными и более опасными, чем Платон мог себе представить.

Тайные манипуляции

В своей книге «Тайные манипуляторы» («The Hidden Persuaders»), изданной в 1957 году, социальный критик Вэнс Паккард утверждал, что элита рекламщиков и политических деятелей объединилась с не менее элитными командами социологов и психотерапевтов. Вместе они находят скрытые ключи к бессознательной мотивации. Те, кто обладает этими ключами, могут обойтись без трудоемких процессов убеждения и укоренить подсознательные желания глубоко в бессознательном.

Сенсационное заявление Паккарда о массовом заговоре с целью контроля над сознанием было продано миллионными тиражами. Отчасти это произошло благодаря похожему на книжного червя очкарику, исследователю рынка по имени Джеймс Викари[68]. Вскоре после появления «Тайных манипуляторов» на полках книжных магазинов сорокадвухлетний Викари нашел способ спасти свою терпящую убытки маркетинговую консалтинговую компанию. Он прославился тем, что принес в кинотеатр Нью-Джерси специальный проектор, называемый тахистоскопом. Пока зрители наслаждались фильмом «Пикник» с Уильямом Холденом, Викари проецировал на экран секретный текст, но проекция была слишком быстрой, чтобы сознание могло уловить ее.

Одно сообщение гласило: «Ешь попкорн». Другое: «Пей колу». По сравнению с контрольной группой, по данным Викари, 45 699 зрителей, подвергшихся воздействию подсознательных сообщений, купили на 18,1 % больше кока-колы и на 57,5 % больше попкорна. Викари нашел святой Грааль пропагандистов: внедрить желание так глубоко в мозг, что оно кажется самогенерируемым, то есть возникшим самостоятельно, без внешнего воздействия.

В 1957 году Вэнс Паккард и Джеймс Викари независимо друг от друга объявили, что великолепный человеческий разум имеет элементарную уязвимость в своей конструкции. Вооружившись необходимыми знаниями (передовыми достижениями поведенческой науки) и современными технологиями (средствами массовой информации, тахистоскопами, аэрографами), можно массово контролировать человеческие умы[69]. Когда Джеймс Викари объявил о своем эксперименте по «невидимой рекламе», общественность немедленно высказала резкое осуждение. Метод Викари казался предвестником оруэлловского мира, в котором сама возможность свободного мышления оказалась под угрозой. «Это, пожалуй, самое ужасающее посягательство на человеческий мозг и нервную систему, когда-либо придуманное цивилизованным человеком»