Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его - Джонатан Готшалль

ресторане с друзьями. Он хвастался, что его писательский талант столь велик, что он может уместить всю мощь романа всего в шести словах. Друзья Хемингуэя подняли его на смех и поспорили с ним на десять долларов, что он не сможет этого сделать. Тогда великий писатель набросал шесть[85] слов на салфетке и передал ее по столу. Каждый из присутствующих на мгновение прищурился, глядя на салфетку, а затем с хмурым выражением лица передал ее соседу. Затем все достали свои кошельки и дали Хемингуэю его десятку. А вот что было написано на салфетке:

Продаются детские ботиночки, неношеные.

(На англ.: For sale: baby shoes, never worn.)

Большинство людей, читая эту короткую историю, в первый миг испытывают легкое замешательство: «Постойте. Что?» А потом в голове происходит щелчок. Ах, вон как… В нашем воображении разворачивается трагедия: полная надежды пара – не богатая – покупает пару пинеток для своего будущего ребенка. Ребенок рождается. А потом наступает смерть. И с нею все муки разбитых надежд…

Как и многие другие замечательные истории о Хемингуэе, эта, увы, вероятно, не соответствует действительности[86]. Ученые доказали, что Хемингуэй почти наверняка не был автором этого микро-романа. Но эта байка продолжает распространяться как практически неопровержимая литературная городская легенда. Возможно, это связано с тем, что эта история из шести слов несет в себе настолько мощный посыл, что кажется, будто за ней стоит великий гений. Эта крошечная история показывает, насколько простыми в своей сути могут быть истории. Как мало им требуется красивых слов, сложных мыслей или оригинальности в построении сюжета. Это также наглядно свидетельствует о том, с какой уверенностью рассказчики могут полагаться на то, что аудитория сделает за них бо́льшую часть работы.

Концепция «Не рассказывай, а показывай» отражает коллективную мудрость рассказчиков, которые обнаружили, что зачастую с помощью тонких, косвенных сигналов можно достичь большего, чем с помощью прямого и явного сообщения. Это одно из избитых клише в области сторителлинга, которое, как и большинство других не менее известных клише, имеет огромную силу. В последние годы исследователи обнаружили, что истории с явными посланиями менее убедительны, чем те, в которых посыл носит неявный и косвенный характер. По словам исследователя в области коммуникаций Майкла Дальстрома, приведенным в одной из статей в журнале «Proceedings of the National Academy of Sciences»[87].: «Одним из немногих факторов, которые, как было установлено, препятствуют убедительности нарратива, является ситуация, когда намерение убедить становится очевидным, и аудитория реагирует на попытку манипуляции»[88].

О недостатках фильма «Комната», например, невозможно рассказать вкратце, не написав целую книгу (если вы хотите прочитать такую книгу, обратитесь к «Катастрофе» Грега Сестеро и Тома Бисселла). Но если бы мне пришлось выбрать один критерий, который обеспечил бы этому фильму место в списке худших произведений искусства, то это было бы его упорное стремление рассказывать, а не показывать. Диалоги в фильме тщательно разъясняют, подчеркивают, выделяют курсивом, а затем повторяют весь посыл Вайсо.

Теперь сравним это с нашей литературной городской легендой, в которой все, что требовалось, – лишь набросать шесть неоднозначных слов. Остальное делаем мы сами. Например, в моем воображении объявление разместила пара, а не одинокая женщина. И я представил этих людей пожилыми и небогатыми. Будь они молодыми, то, возможно, оставили бы обувь, чтобы попробовать еще раз. И будь они богатыми, зачем бы им понадобилось утруждаться их продажей? Ваш разум, вероятно, создал историю, несколько отличную от моей. Но, как и мой, ваш разум, вероятно, позволил себе некоторую художественную вольность, выйдя за рамки того, что было написано на клочке бумаги.

Опять же, история из шести слов ничего не говорит нам о родителях, ребенке или эмоциональных последствиях трагедии. Она лишь показывает нам кое-что – рекламу детской обуви – а затем мы сами достраиваем смысл. Сила шестисловного повествования усиливается благодаря небольшой задержке в понимании, которую испытывают большинство людей, в первый миг после прочтения. Оно остается с нами (или мы остаемся с ним), пока мы не разберемся в его смысле.

Это согласуется с недавними исследованиями «ретроспективного размышления», – так психологи называют заключительную стадию процесса повествования. Это момент, когда потребитель истории закрывает книгу или покидает театр и интегрирует идеи и информацию из истории в свое уже сложившееся мировоззрение. Исследования показывают, что наиболее убедительными являются те истории, которые достаточно увлекательны и имеют открытый финал, чтобы удерживать нас в мире повествования и после его завершения[89].

Подводя итог, можно сказать, что рассказывание просто и прямо дает нам смысл. Показывание же заставляет нас добывать смысл самостоятельно, и когда мы это делаем, мы принимаем этот смысл как свой. Таким образом, великие рассказчики играют в психологическую игру, подобную хитрости кукушки: они заставляют нас почувствовать, что идеи, которые они отложили в наших умах подобно яйцам, на самом деле являются нашими собственными.

«Тайные пропагандисты»

Мудрость концепции «Не рассказывай, а показывай» заключается не в том, что она способствовала созданию «хорошего» искусства в каком-то абстрактном эстетическом смысле. Ее формированию способствовало то, что поколения рассказчиков методом проб и ошибок обнаружили, что это, во-первых, нравится аудитории и во-вторых, является эффективным способом создать «наркотический эффект» истории и вызвать у публики зависимость.

Дело в том, что искусство убеждения предполагает состязание, и зачастую оно бывает довольно неприятным. Нам хотелось бы думать, что можно убедить человека в чем-либо, просто предоставив ему более качественную и достоверную информацию. Но убеждение нельзя сравнивать с обучением, которое подобно записи инструкций на пустом листе бумаги. Убеждение всегда начинается с перемещения. Необходимо переместить мысли человека из одного места в другое, а это означает применение определенных усилий для преодоления инерции.

Никто не разбирается в этом лучше, чем первоклассные рассказчики. «Во многих отношениях, – отмечает известная писательница и документалистка Джоан Дидион, – писательство – это акт самовыражения, навязывания себя другим людям, призыв: „слушайте меня, смотрите на мир моими глазами, измените свое мнение“. Это агрессивный, даже враждебный акт» Вы можете попытаться замаскировать его, смягчить формулировки с помощью сослагательного наклонения, многоточий и недосказанности – то есть всего того, что подразумевает скорее намек, чем утверждение, скорее аллюзию, чем прямое заявление. Но нельзя не признать, что записывание слов на бумаге – это тактика вторжения исподтишка, тайного внедрения чувствительности автора в самое личное пространство читателя»[90].

Романист Джон Гарднер придерживается того же мнения, определяя рассказчиков как «тайных пропагандистов»[91] и добавляя, что «ничто в мире не обладает большей силой порабощения»