Я рождён от дьявола - Жан-Кристоф Гранже

Я не могу перестать плакать. Я больше никого не хочу видеть. Я даже не знаю, выпустят ли меня когда-нибудь. Из-за Жан-Клода со мной обращались как с больной, как с сумасшедшей, с самого момента моего приезда. Мои роды были похожи на хирургическую операцию — своего рода удаление опухоли. И теперь я отравлена. У меня гангрена. Я прогнила.

Я провожу еще один день так, без известий о ребенке, в ужасе от визита мужа, более злобного, более ядовитого, чем разъяренная змея. В моей комнате – обилие света. Все белое. Как молоко – мое собственное испорченное молоко.

В довершение всего, внизу, в номере с балконом, они празднуют рождение еще одного ребенка. Вся семья там. Это чистая радость. Они даже открывают шампанское. Шум кажется невыносимым. Через окно я вижу верхушки каштанов, где их голоса смешиваются, словно щебетание жестоких птиц.

Наконец, ко мне приходит Андре – она в спешке закрыла свой магазин и проехала весь Париж на метро. Она уже знает о ребенке – и пытается меня успокоить:

– Не волнуйтесь. Я сам с ним пойду.

– Жан-Клод не должен к нему приближаться.

– Чего ты боишься?

– Я не знаю. Всё возможно.

Наши взгляды встречаются. Мы живем в таком беспорядке мыслей, что самые страшные предзнаменования машут крыльями над нашими головами. Они похожи на тени ворон, разрывающих наши лица.

В этот момент дверь открылась: это был он. Он тут же схватил куртку Андре и швырнул ее ей в лицо. «Она не может остаться, мне нужно отдохнуть – как всегда, доктор».

Я не могу перестать плакать. Медсестры наконец-то сжалились надо мной. Они пытаются меня утешить. Они не осмеливаются сказать это прямо, но я понимаю: они никогда не видели такой катастрофы. Молодая девушка, осиротевшая после потери собственного ребенка, терзаемая мужем, тонет в полном хаосе. Это уже не просто послеродовая депрессия; это кораблекрушение, из которого нет возврата.

15

Отныне каждый день будет повторяться один и тот же ритуал.

Сначала я закрываю свой магазин в обеденное время. Затем еду на метро от станции Porte de Charenton. Линия 8 до République. Затем линия 3 до Saint-Lazare. Затем линия 13 до Mairie de Clichy. Если удастся доехать на автобусе, отлично. В противном случае, мне придется пройти почти километр до больницы Beaujon на бульваре Général-Leclerc.

Это место пробирает меня до костей. Совершенно новое, всеобъемлющее здание, возвышающееся на тринадцать этажей, с южными выступами, торчащими, как контрфорсы собора. Оно обладает авторитетом, мощью военного корабля.

Внутри вы теряетесь. Линии размываются, комнаты огромны, напольная мозаика напоминает неразрывные узоры калейдоскопа. Лестницы следуют по наклонным перилам из окрашенного железа, лифты закрываются за вами, словно сейфы, а высокие стеклянные крыши поднимаются, как витражи в церквях.

Этим летом жара здесь словно хозяин. Она выплескивается наружу, давит на стены, сдавливает горло. Я потею. Я прохожу мимо зияющих комнат, иду по душным лестничным пролетам, пересекаю керамические коридоры…

Наконец я добираюсь до отделения для недоношенных детей. В тусклом свете в воздухе витает запах эфира, словно туман. Я осторожно приближаюсь. Инкубаторы, маленькие саркофаги, в которых хранятся зарождающиеся жизни, стоят рядами в неподвижной, удушающей жаре.

Это место напоминает мне большой аквариум в Колониальном музее: такое же мрачное освещение, такая же удушающая жара. А где же крокодилы?

Крокодил — это ребёнок. Каждый раз, когда я его вижу, я чуть не падаю в обморок. Его голова, перевязанная бинтами и распухшая от инфекции, не больше сжатого кулака. Он не лежит, а подвешен на двух ремнях, чтобы предотвратить срыгивание. Он стоит там, словно невесомый, в прозрачном блоке, залитом стеклянным светом.

Я не могу сдержать слез. Этот образ — самое ужасное, самое душераздирающее, что только можно себе представить. Крошечное существо, наполовину эмбрион, наполовину зомби, качающееся, как маятник. Меня преследует, меня убивает то, что я ничего другого и не ожидала. Невозможно, чтобы этот ребенок родился здоровым, счастливым и сильным. Здесь так не принято. И если мы когда-нибудь признаем, что психологическое состояние матери может влиять на здоровье ее ребенка, то это скажет само за себя.

Именно во время одного из этих мучительных визитов я приняла решение. Нет, не решение, даже не обещание. Клятва. Я заключила с собой договор. Я поклялась, что если этот ребенок выживет, с ним больше никогда ничего плохого не случится. Я всегда буду рядом, чтобы защищать его и заботиться о нем. Это маленькое, зеленоватое, морщинистое и опухшее существо стало драгоценным камнем, драгоценным самоцветом — теперь смыслом моего существования.

Я пережила две войны. Я вырастила троих детей. Я боролась за то, чтобы прокормить себя, выжить, сохранить достоинство перед лицом разгневанного мужа. Сегодня я управляю своим магазином железной рукой. Я могу сделать еще лучше. Я вырву этого новорожденного из лап его больного отца; я спасу свою дочь от этого кошмара.

Я одна, я это знаю. Мой муж в унынии – он в депрессии уже много лет. Моя старшая дочь только что вышла замуж. А родственников Мишель со стороны мужа – в конце концов, Гранже тоже могли бы заинтересоваться этим новорожденным – нигде нет.

В каком-то смысле так даже лучше. Моё одиночество позволит мне собраться с силами, разработать надёжные стратегии, маневры, которые будут одновременно гибкими и быстрыми против врага. Этот ребёнок родился из боли, да, но в этой самой боли есть надежда, свет. Это цветок, растущий из навоза.

Внезапно я слышу шаги, легкие, едва слышные. В одно мгновение я вспоминаю слова дочери о своем муже: «Все возможно». Мое сердце колотится в груди, как мяч для пелоты. Дыхание перехватывает. Пот застывает. Это он, я уверена.

В тусклом свете я отступаю назад, прохожу между инкубаторами и скольжу к входу. Ноги едва держат меня. Виски пульсируют, как хлопающие ставни. Точное ощущение: это сердце, бешено колотящееся в глубине грудной клетки, удерживает меня на ногах.

Он стоит там, в конце коридора, направляясь ко мне, возможно, пьяный, а может, наоборот, ужасно вменяемый. Его костюм безупречен, но галстук перекошен — это выдает его извращенный ум, его безумный мозг. Он великолепен со своим красивым, болезненным лицом, но кажется, что им овладела ненависть.

Он пришел, чтобы причинить вред ребенку. Отключите инкубатор, кто знает? Он может быть вооружен – ножом, револьвером. «Все возможно».

Я в ужасе, словно задыхаюсь от происходящего. С каждым вздохом я представляю, как его рука вонзается в меня, как его ледяной клинок вонзается