Я рождён от дьявола - Жан-Кристоф Гранже

Есть одна вещь, которая мне в себе не нравится. Когда я сомневаюсь или колеблюсь, мое лицо напрягается, губы искривляются. Я знаю, что у меня появляется суровый взгляд, который мне не по душе. Неуверенное выражение лица, которое пугает и обманывает окружающих.

В социальном плане я — своего рода клише. Клише рабочего класса начала XX века. В одиночку я воплощаю танцы в День взятия Бастилии, кафе под открытым небом на Марне, Жака Превера, Мориса Шевалье, «Прекрасную команду», «Под небом Парижа»…

Можете смеяться над моими вкусами, но я ношу их как знак отличия, и никто не сможет изменить мое мнение. Музыка? Конечно, аккордеон. Андре Вершурен, Иветт Хорнер… Кино? У меня только один бог: Жан Габен. Когда я думаю о нем, я вижу, как он танцует сквозь десятилетия, 30-е, 40-е, 50-е, 60-е… Он там, он снимает, он покачивается, слегка выгибая спину, губы плотно сжаты, глаза ясны… Габен — мой волшебный фонарь, мое черно-белое кино. Он — сама ткань моего мира, квинтэссенция того, что я люблю и чем восхищаюсь…

Но я также умею адаптироваться к своему времени. Например, я сразу обратил внимание на новичка: Джонни Холлидея. Я ему доверяю. Он станет нашим проводником, нашим Моисеем в этом новом десятилетии, полном музыки в стиле йе-йе и электрогитар.

Я тоже много читаю. Камю, Сартр, Виан, Мопассан, Золя… Я читаю их всех. Я с удовольствием берусь за свои книги в мягкой обложке; я знаю целые главы наизусть, могу перечитывать один и тот же роман десять раз. Это знакомые мне предметы, которые проникают в меня, питают меня, переносят меня в другой мир.

Но моя настоящая страсть, та, которая возвращается каждый год и практически останавливает течение моей реальности, — это Тур де Франс. Я боготворю велоспорт. Мои герои — Раймон Пулидор, вечный вице-чемпион, Жак Анкетиль, благодаря которому французские цвета засияли во всей красе, и Эдди Меркс, супермен велоспорта. Когда приходит лето, нет смысла говорить со мной о чем-либо, кроме желтой майки. Вся моя жажда жизни, моя энергия счастья, я нахожу в этих неистовых оборотах педалей на Коль-де-ла-Лоз или Мон-Венту.

Враг? Я ​​знаю только одного: немцев. Немцы, немцы, немцы… Извините, я никогда не называл их иначе. У меня есть оправдания: я пережил две войны. В детстве я видел, как возвращались, или нет, солдаты в плачевном состоянии. К счастью, мой отец, санитар, был одним из них. Позже я пережил годы лишений во время оккупации. Нет, правда, немцы… я просто не могу смириться с этим, даже зная, что люди сейчас пытаются двигаться дальше.

Войны… И другие испытания тоже. Вы знаете принцип образования жемчуга: когда инородное тело проникает между мантией и раковиной, перламутр защищает себя, окружая его карбонатом кальция, который слой за слоем в конечном итоге превращается в жемчужину. Я не претендую на звание сокровища или какого-либо драгоценного камня, но моя личность, подвергшаяся нападкам внешнего мира, защитилась очень твердыми, сверкающими слоями, которые позволили мне проявить себя в любой ситуации.

Вот почему, когда моя дочь впала в депрессию после родов – для нее другого выхода не было – когда ее новорожденный умирал, когда ее муж решил похитить его – или убить, в зависимости от дня – когда родственники мужа отказались помочь нам финансово, когда вмешалась полиция и социальные службы начали рассматривать вопрос о передаче ребенка в приемную семью, я была рядом, одна против всех, чтобы вступить в борьбу и защитить малышку.

Несколько лет спустя я стою перед школой Ламорисьер, расположенной прямо напротив нашего здания на авеню Куртелин. Мне нужно всего лишь перейти улицу, чтобы забрать внука. Каждый обеденный перерыв я там, стою прямо и уверенно. Ни улыбки, ни необходимости. Я пришла за ребенком — он точно не будет обедать в школьной столовой.

Каждый день, перед тем как отправиться в путь, я готовлю ему бутерброд с ветчиной, потому что не хочу, чтобы он почувствовал хоть малейший голод на протяжении тех двухсот метров, что отделяют нас от дома.

Когда я вижу, как он с жадностью откусывает кусочек от своего сэндвича, держа руку в моей, я наконец улыбаюсь. Этот укус — это гораздо больше, чем просто укус: он символизирует мое место, мою роль во Вселенной. Смысл моего существования.

Я — бесконечная любовь.

Я обожаю перекусы.

10

В каком-то смысле мое собственное существование стало репетицией, в театральном смысле этого слова, трагедии Мишель. Прежде чем моя дочь пережила муки несчастливого брака, я тоже знала эти муки. Это вечное существование женщины, где ключевое слово всегда одно и то же: терпеть, снова и снова.

Начало 1930-х годов. Мне только что исполнилось двадцать. Каждое утро я садилась в автобус и ехала вниз по высокогорной равнине Роменвиль, чтобы сесть на метро у церкви в Пантене. Я работала в шляпной мастерской на Больших бульварах в Париже. Это были чудесные годы. Я никогда не забуду этот шумный район, полный трудолюбивых рук, работающих в зданиях вдоль бульваров Бонн-Нувель и Монмартр: швеи, шляпницы, секретарши… В те времена нас называли швеями, ученицами и, в более общем смысле, молодыми швеями, за нашу беззаботность и непостоянство.

Наши наряды? Мы носим довольно строгие костюмы, жакеты с подплечниками и юбки до середины икры, спасает их буйство шляп — клоши, береты, соломенные шляпы, трилби, чепчики, федоры… Каждое утро я любуюсь ими, когда они бегут в свои мастерские или офисы, все эти головы, украшенные войлоком или соломой, бантами и лентами, фейерверк форм и материалов, под которыми вибрирует красный смех и черные вуали. Это чудесно. Видите ли, шляпы — моя профессия. Я их делаю, и я люблю это.

Если я подниму взгляд, картина будет идеально упорядочена. Целый ряд залитых солнцем зданий, обрамленных аталантами и кариатидами конца XIX века, словно единое целое. Внизу курьеры едут на велосипедах, таксисты щеголяют густыми, крестьянскими усами. Офисные работники, широкоплечие и узкоталионные, свободно носят брюки. У молодых женщин хриплые голоса. Они смеются, перекликаются друг с другом. Мы опаздываем, мы бежим, наши чулки застревают, мы слушаем Шарля Трене, мы читаем «Маленькое эхо моды»…

Именно там, в разгар веселой суматохи, во время обеда, я встретил хорошо одетого молодого человека. Красивое лицо, высокий лоб, проницательный взгляд, прямой нос и тонкие губы, которые придавали ему аристократическую, слегка измученную элегантность. Он выглядел как