Я рождён от дьявола - Жан-Кристоф Гранже

плакатом к фильму Роберта Уайза «Вестсайдская история». Я изучаю фотографии. Далеко-далеко я понимаю, что нормальный мир всё ещё существует — мир, где мужчины снимают фильмы, где актёры поют и танцуют, где миллионы людей запираются в тёмных кинотеатрах, чтобы мечтать…

Но тут меня охватила сильная боль. Мне пришлось прислониться к стене. Сильная спазм в животе согнула меня пополам. Я вцепилась руками в живот. Следующее ощущение: теплая струйка. Я посмотрела на Жан-Клода, охваченная ужасом и паникой. Он, с сигаретой во рту, изображал шарлатана: у меня отошли воды. Это было 15 июля 1961 года. Ребенок вот-вот должен был родиться, за месяц до предполагаемой даты родов.

Впрочем, это не имело значения, Жан-Клод выбрал клинику в Булонь-Бийанкуре, недалеко от 8-го округа. Почему именно там, на противоположной стороне города от Сен-Манде? Вероятно, чтобы еще больше изолировать меня, чтобы мои родители не могли прийти ко мне в палату.

В клинике Жан-Клод берет ситуацию под контроль. Он созывает персонал: «Моя жена вот-вот родит, это экстренная ситуация!» Я падаю в кресло. Новая жизнь, некое присутствие пробуждается глубоко внутри меня, и я совершенно не представляю, что делать. Я снова чувствую себя беспомощным свидетелем, оказавшимся в эпицентре событий, причины и последствия которых мне непонятны.

На периферии моего сознания я слышу, как медсестры приходят и уходят. Ко мне подносят инвалидное кресло. Слышен шепот. Сквозь все эти звуки я улавливаю другой, гораздо более тревожный: Жан-Клод разговаривает с врачом. Что он ему говорит? Что он замышляет?

Внезапно передо мной появляется тень. Я поднимаю взгляд: это медсестра с доброй улыбкой. Она кажется тронутой, возможно, опечаленной, но, безусловно, растроганной сценой, которую я описываю в этом коридоре.

Она наклоняется ко мне и гладит мои волосы. Тихим голосом она шепчет:

– Вы выглядите так молодо…

13

- Что это ?

Я лежу на смотровом столе, не привязана, но почти привязана. Ко мне подходит врач в маске и белом халате со шприцем в руке.

«Не волнуйтесь», — прошептал он сквозь ткань. — «Мы вас обезболим».

Я в шоке. Глубоко внутри меня нарастают сильные позывы. Роды начались.

– Усыпить меня? Но зачем?

– Ваш муж объяснил нам ситуацию.

– Ситуация? (Меня окружают медсестры, их блузки ослепляют, хирургические лампы слепят глаза, все в масках.) Какая ситуация?

– Вы прекрасно знаете…

Доктор уже отдаёт распоряжения. В полубессознательном состоянии я понимаю, что Жан-Клоду удалось его обмануть. Он, самозванец, убедил настоящего врача. В чём именно? Что он мог сказать? Что я сумасшедший? В депрессии? Опасный?

– Я не хочу, я…

Моя голова тяжело откидывается назад на стол. Хочется закричать, но горло горит… Я отвергаю эту новую нелепость: я не собираюсь быть свидетелем собственного рождения. Даже это они у меня украдут, они…

Когда я просыпаюсь, мир словно закрыл мне глаза. Я плыву во тьме. Я вдыхаю черноту через рот, просто дыша. Где я? Где мой ребенок? Я снова тону.

Очередное пробуждение. На этот раз — дневной свет. Яркая вспышка света ослепляет меня. Я одна в белой комнате. Входит медсестра, толкая кроватку. Моего ребенка кладут мне на руки. Это мальчик. Я в полубессознательном состоянии, но все еще испытываю ужас. Какое разочарование!

Ребенок крошечный – весит едва два килограмма – и изуродован. Я вспоминаю тех ужасных эмбрионов, свернувшихся калачиком на дне банок, на которые меня водил отец в палеонтологическую галерею в Ботаническом саду.

Что случилось? Почему у него такие следы на лице? Медсестры объяснили: во время родов пришлось использовать щипцы, и металлические зажимы оставили глубокие вмятины на еще мягкой коже ребенка. Но не стоит волноваться; они быстро исчезнут.

Я киваю, потеряв дар речи, обессилев. Тысячу раз я представляла, как буду себя чувствовать, держа ребенка на руках, а теперь — ничего. Или, скорее, к моему великому стыду, меня охватывает сомнение, ужасное подозрение. В своем смятенном сознании я говорю себе: это не мой ребенок, произошла ошибка. Или, может быть, поскольку я спала, они пытаются выдать меня за другого…

Слезы наворачиваются на глаза. Неужели я такая неподходящая мать? Неужели я действительно не в себе? Я не способна испытывать самое универсальное чувство в мире: материнскую любовь к своему ребенку. Жан-Клод прав. Я сумасшедшая, я…

Они забирают ребенка из моих рук, и я снова засыпаю.

Через несколько часов — еще один тревожный звонок. Пора кормить грудью. «Грудное вскармливание»? Я читала книги на эту тему, проводила исследования, но теперь…

Я думала, что этот величественный акт — я мать, я источник жизни — будет ошеломляющим и глубоко удовлетворяющим. В действительности же это ужасная пытка. Я чувствую себя так, словно с меня сдирают кожу заживо. Хуже того, словно меня выкручивают, выжимают, сжимают до тех пор, пока я не опустею окончательно.

И снова меня захлестывают рыдания. Я с улыбкой думаю о пухлых матерях, кормящих грудью. Я — кожа да кости, мое тело на грани, моя плоть иссохла. Пусть они выпьют и мою кровь, и давайте просто покончим с этим...

14

На следующий день, открыв глаза, я увидел лицо Жан-Клода, искаженное ненавистью. Он осыпал меня оскорблениями, держа в руке сигарету Camel. Я ничего не понимал.

«Вы что, не понимаете?» — повторял он, вне себя от ярости. «Я только что поговорил с врачами. Наш сын не проснулся после первого кормления. Он не смог есть ваше молоко!»

Кошмар никогда не закончится. Опять моя вина, всегда моя вина…

Жан-Клод продолжает с какой-то ликующей яростью:

– Сейчас он страдает от токсикоза, инфекции пищеварительной системы.

Очередной приступ плача. Меня охватывают судороги и рыдания.

«Даже этого ты не сможешь сделать!» — закричал он. «В мире нет ни одной женщины, которая не могла бы кормить своего ребенка грудью. Кроме тебя! Врачи непреклонны: твое молоко отравлено. Ты представляешь опасность для собственного сына!»

Я снова засыпаю в слезах. Я тону в них. Проходит еще одна ночь.

На следующий день медсестры сообщили мне, что ребенка перевели в больницу Божон.

- Где это?

– В Клиши.

Мне кажется, что моего ребенка украли, похитили – что он далеко, вне моей досягаемости, вне моей жизни.

«Есть еще одна проблема, — добавила медсестра. — Одна из его ран на лице инфицировалась. Нам пришлось срочно вмешаться, чтобы предотвратить худшее…»

Мой разум теперь — сплошная пустота. Своего рода немой резонанс, где где-то глубоко внутри всё ещё слышится свист, нечто мельчайшее, мучительное,