Шура. Смех и слезы. Взлет, падение и новое начало звезды 90-х - Александр Николаевич Медведев

завтрак. Эллу я к плите вообще не подпускал – видимо, во мне заговорило детство, проведённое в бабушкином ресторане. Я мог приготовить всё что угодно из чего угодно. Саша очень ко мне привязалась, я к ней тоже. Я называл её «моя доча». Помню, как на день города мы пошли втроём гулять на площадь, и Саша стала танцевать под музыку. Это было очень трогательно. Я обожаю детей. То, чего у меня не было в детстве, я восполнял, даря любовь другим, и за это огромное спасибо Элле, Саше и тому времени, что я провёл с ними.

* * *

Мне вспоминается, как Сергей Майоров, ведущий программы «Однажды», пригласил меня и Эллу в театр имени Маяковского на встречу с актёрами Светланой Лазаревой и Николаем Немоляевым. В подарок им я сделал икебану.

Никогда не забуду атмосферу закулисья – запах бархата, приглушённый свет; где-то тихо звучала классическая музыка. Я, человек шоу-бизнеса, почувствовал совершенно иной мир. В нём всё было классическое, подлинное, надёжное. Не похожее на ту реальность, к которой я привык. Я словно попал в зазеркалье. Я стоял, прижавшись к стене, зачарованный каждым окружавшим меня предметом. Элла потом призналась, что в тот момент увидела меня совсем другим. Помню, сказал ей: «Чувствуешь, какая здесь аура? Как будто музы летают». Можно было этого и не говорить – я видел, что она чувствует то же самое.

В гримёрке Лазаревой и Немоляева было огромное количество цветов. Они их обожали, называли своими детьми, гладили, разговаривали с ними. Прощались с ними, уезжая на гастроли. Всё это, с одной стороны, было так не похоже на привычный мне мир, и в то же время внутренне очень созвучно. Я всегда тонко чувствовал душу природы, чувствовал хрупкость и уязвимость живого. Эти ощущения были со мной с детства, когда я сидел у костра на берегу Оби, бродил по лесу, собирая сухие цветы для своих икебан. И сейчас, в закулисье, нас всех пронизывало особое ощущение другого мира – тонкого, чистого и возвышенного. Это был дух театра и жизни двух великих людей, которых объединяла большая любовь – они прожили вместе 51 год.

Когда я вручил икебану, они обрадовались как дети. А я, выйдя из театра, долго не мог опомниться – нёс в себе ауру их особого мира.

* * *

Однажды нас с Эллой пригласили в Киев на юбилей Бориса Краснова. Среди присутствующих были Юрий Башмет, Алла Пугачёва, Филипп Киркоров, Владимир Винокур и Людмила Гурченко, которая явилась в пуховом оренбургском платке, покрывающем её всю. К ней просто страшно было подойти. Мне пришлось выпить. Вдруг Гурченко ткнула в меня пальцем, сверкнула глазами и шикнула: «Не растрачивай себя!» Я мгновенно протрезвел. Такой взгляд невозможно было забыть. В этой женщине было столько энергии, силы, чистоты и строгости, что я почувствовал себя каким-то маленьким и неправильным. Я был восхищён ей.

* * *

Как-то раз, 8 марта, мы с Эллой полетели в Норильск. За меня проголосовали работницы «Норильского никеля». Нас приняли на высшем уровне и после концерта позвали на банкет в закрытом частном клубе.

На следующий день у меня планировалось выступление в казино «Кристалл», а в Норильске минус сорок, жуткий ветер, снежные заносы. Все рейсы были отменены. Нам дали самолёт с опытным капитаном, который 25 лет снимал людей с льдин. Тут мне стало по-настоящему страшно. Но лететь было нужно. Мы сели в самолёт, как-то очень легко и быстро поднялись в воздух, пронеслись через снег и ветер и вскоре я увидел ясное голубое небо. В Москву мы прибыли вовремя.

* * *

В своё время меня очень поддерживал Сергей – один из самых влиятельных бизнесменов, которому я передаю привет с этих страниц. Он всегда относился ко мне с большим уважением, видел во мне личность и талант. То, что он для меня сделал, невозможно переоценить. С его подачи у меня проходили концерты в клубе «Университетский», где также выступала Любовь Успенская. От таких предложений я никогда не отказывался. За выступления там я получал огромные гонорары, но при этом был уверен, что меня никто не тронет, потому что я под серьёзной и надёжной защитой.

* * *

Я быстро стал своим в мире шоу-бизнеса. Вместе с популярностью росли гонорары. Один мой концерт стоил около 10000 долларов – тогда это были огромные деньги. Вспоминаю, как однажды в Санкт-Петербурге в новогоднюю ночь у меня было десять выступлений в разных клубах. Я пел по две-три песни и, чтобы успеть во все места, мы с Диной, которая короткое время, параллельно с Эллой и Мамой Мариной, тоже работала со мной в качестве директора, обращались за помощью к замечательной ГАИ, и она с удовольствием нас сопровождала со включёнными мигалками. Тогда мы не успели только в два клуба, потому что для прохода ледокола развели мосты. Когда мы возвращались в Москву поездом, я увидел в нашем купе на полке огромную спортивную сумку. Расстегнул молнию, думая найти что-нибудь поесть, и обалдел: сумка была битком набита долларовыми купюрами.

Сейчас в это трудно поверить, но тогда сумка с деньгами, заработанными за ночь выступлений, была вполне в порядке вещей. При этом всё заработанное легко пускалось на ветер, деньги не имели для нас ценности. Мы, звёзды эстрады девяностых, жили на вольном просторе, без царя в голове; просто плыли, захваченные ослепительным и мощным потоком жизни. О будущем никто не думал – его просто не существовало. Мы отрабатывали концерты, потом шли тусоваться, тратили целое состояние на алкоголь и прочие радости жизни. Наверное, единственными из нас, кто подошёл к делу серьёзно, – то есть задумался о будущем и понял, что вся эта малина не будет продолжаться вечно, – были Кирилл и Рыжий из «Иванушек International». Им повезло: влияние на них оказали жёны. Замечу в скобках, что с жёнами их познакомил я; они были моими танцовщицами… А я продолжал в том же духе.

Не стану говорить, что жалею о своей тогдашней жизни. Зачем Бога гневить. Как говорится, после драки кулаками не машут. Кто-то успел создать себе задел на будущее, а кто-то всё пустил на ветер. Я благодарен Богу за всё, что произошло со мной. Главное, что у меня осталось здоровье.

И всё-таки я считаю, что того жуткого угара, в котором я находился, тогда избежать было невозможно. Это было воздухом той эпохи, её особыми флюидами. И мы дышали полной грудью. Наши поры впитывали ослепительный яд свободы. Нам