Шура. Смех и слезы. Взлет, падение и новое начало звезды 90-х - Александр Николаевич Медведев

стало заметно лучше, а главное, отторжения не было. Медсестра была удивлена и сказала, что, видимо, у нас с бабушкой очень прочная связь, раз привезённая мною еда нормально усвоилась. Но это значит, что на этом всё.

Я обнимал и целовал бабушку, понимая, что прощаюсь с ней.

На следующий день у меня должен был быть концерт в «Метелице», и бабушка постоянно указывала на часы, что висели у неё над головой, намекая, что мне нужно лететь. Позже, когда мы остались одни, она знаками дала мне понять, что у неё под подушкой спрятано что-то важное для меня. Запустив туда руку, я достал потрёпанную чёрно-белую фотографию. На снимке оказался мужчина с колли на фоне нашего роддома. На обороте значилось: «День рождения сына» и стояла дата: 20 мая 1975 года. Это была единственная фотография Владимира, моего настоящего отца. Она до сих пор хранится у меня.

В тот же день я сел в самолёт авиакомпании «Сибирь» – мне помогли организовать перелёт. Я успел прибыть в Москву вовремя и отработать концерт. Буквально в этот же день пришло известие о смерти бабушки. Я сразу позвонил своему другу Генке Сапогову, владельцу сети цветочных магазинов и сказал: «Ген, нужна тонна гвоздик». Когда я полетел обратно в Новосибирск, мы погрузили в самолёт двенадцать коробок гвоздик. Багажное отделение было забито до отказа. По прилёте компания «Аэрофлот» предоставила транспорт из аэропорта до моего дома, за что я ей безмерно благодарен.

Увидев, сколько народу собралось на похороны, я не поверил своим глазам. Здесь была, наверное, половина Новосибирска. Присутствовал даже Александр Карелин – давний друг нашей семьи, на дне рождения которого в ресторане «Восток» я когда-то выступал. В Новосибирске мою бабушку любили все. Дорога от нашего дома на Новой Заре до самого кладбища была устлана цветами. Поскольку мы с мамой старались лишний раз не пересекаться, то заранее условились, что она поедет на кладбище, а я займусь организацией поминок.

У моей бабушки всегда было лёгкое отношение к смерти. Она любила повторять: «Когда умру, даже не вздумайте плакать на моих похоронах. Чай не в ад провожаете. Лучше пойте мои любимые песни». Мы так и поступили: по старому обычаю, на два дня закрылись в караоке-баре. И пели. Люди не могли понять, что мы там празднуем, а когда узнали, что это были поминки, раскрыли рты от удивления.

Моя бабушка ушла так же, как и прожила свою интересную и насыщенную жизнь, – легко и весело. Она навсегда останется в моём сердце.

* * *

От бабушки мне передалось спокойное, философское отношение к смерти. Я отдаю себе отчёт, что человек смертен, и что, как говорится, «все мы там будем». Конечно, страшно, когда родители хоронят детей. Страшно, если человек умирает, мучаясь от боли. Но я считаю, что всегда нужно бороться до конца, особенно если дело касается здоровья. Если человек опускает руки, перестаёт верить в свои силы, он очень быстро сгорает.

В Новосибирске у меня есть подруга Верка; её профессия называется труднопроизносимым словом «танатокосметолог». В переводе на русский – визажист для мёртвых, который заботится, чтобы люди, уходящие в мир иной, выглядели на похоронах достойно. Это высокооплачиваемая профессия. Тогда за хорошо сделанный грим, если не ошибаюсь, платили 10000 долларов.

Помню, приходил к Верке в «гримёрку», и пока она занималась своей работой, мы выпивали и говорили за жизнь. На ногах хрустели бахилы, а вокруг невкусно пахло формальдегидом… Верка была не только интересным, но и состоятельным человеком – владела четырьмя частными домами в Новосибирске. Как-то раз я пошутил: «Верка, не хочешь в Москву? У нас мрут быстрее, станешь ещё богаче». Она засмеялась: «Далась мне твоя Москва! Здесь по пять штук в день дохнут».

Извините – лихие девяностые…

* * *

Я люблю кладбища; считаю что кладбище – самое спокойное место в мире. Можно остановиться у ограды, в приятной тени большого дуба, присесть где-нибудь на могилке, выпить своё и подумать о сокровенном. И никто тебя не побеспокоит – у мёртвых свои заботы. Но вот хоронить людей мне не по душе, а делать это приходилось довольно часто.

Хорошо помню день, когда я хоронил сразу двоих людей – Юрия Айзеншписа и своего пластического хирурга Евгения Борисовича Лапутина. Это было тяжело (ребята, земля вам пухом).

Юрий Айзеншпис – прекрасный человек, он сразу проникся ко мне симпатией, помогал мне; он был и остался мне другом. Однажды он позвонил Элле и сообщил, что сегодня в «Метелице» состоится первый концерт Димы Билана – его нового подопечного, тогда ещё никому не известного. Айзеншпис сказал, что это очень талантливый и многообещающий артист и что мы сразу это поймём, стоит только нам услышать его песни. Он попросил, чтобы я пришёл и объявил выход нового молодого исполнителя.

Вспоминаю, как мы с Эллой сидели за столиком в «Метелице» и слушали выступление Димы Билана. Он пел одну из своих первых песен, «Капелька крови», которая была ещё до «Ночного хулигана» – хита, взорвавшего эфир. Мне понравилось, как он поёт – это звучало живо, простодушно и трогательно. Когда он закончил, я громко закричал: «Браво!!!» Народ в «Метелице» пару секунд сидел в недоумении – всё-таки заведение серьёзное, дорогое, сама атмосфера настраивала на пафосный и надменный лад. Но увидев мою реакцию, все тоже стали кричать «браво» и аплодировать.

В скобках замечу, что никогда не испытывал ревности к начинающим молодым артистам, чем, по-моему, грешат многие наши звёзды. Я считаю Диму действительно талантливым человеком, и я в тот же вечер прямо ему об этом сказал. Мне кажется, он был счастлив. С тех пор мы поддерживаем хорошие отношения.

Юрий Айзеншпис одно время был продюсером группы «Динамит». Я тогда был рад любой возможности выступить на любой сцене нашей любимой Москвы, и как-то перед большим концертом в Парке Горького, где было много разных исполнителей, он предложил мне выйти на сцену и спеть. Я обрадовался: «Конечно, не вопрос!» После этого ребята из «Динамита» на меня обиделись – оказалось, что Айзеншпис поставил вместо них меня. Мне стало как-то неловко, и я спросил: «Юра, зачем же вы так?» Он ответил: «Я же тебе обещал. А мои подождут». Великий был человек.

На похороны я надел чёрный балахон до пола. В нём было два глубоких кармана. Элла спрашивала, зачем они, и я объяснял: «Как зачем? Как раз две бутылки водки войдут». Карманы пригодились – день выдался тяжёлым. Юрия Айзеншписа в последний путь провожали все, кто считал себя причастным к нашему шоу-бизнесу.