Знаки бессмертия - Анатолий Алексеевич Малахов

Неотработанные версии

В институте Мозгового Павла уже узнавали. Особенно приветливой была секретарша. И сегодня, пропуская его в кабинет начальника, она, улыбаясь, сказала: «Скорее, скорее, вас давно ждут».

— Ждут? — удивился Павел.

— Входите, сами увидите.

У Мозгового было двое: Абрамов и какой-то пожилой человек.

С Абрамовым и Мозговым Павел поздоровался как со старыми знакомыми.

— Познакомьтесь, — сказал Мозговой, — это и есть Павел.

— Скерский.

— Что? — отшатнулся Павел. — Скерский! С его именем связано все плохое, происшедшее с Павлом: уход жены, козни Потемкина…

Вид у Павла был такой, что для разгадки эмоций не требовался криминалист.

— Да, да, Скерский, — повторил его новый знакомый. — В вашем представлении, как тут мне порассказали, я кажусь вам страшнее тигра?

Павел промолчал в ответ.

— Так вот, коллега, — продолжал Скерский, — все это было для меня новостью. Я потребую ответа от тех, кто, спекулируя моим именем, пытается творить безобразия. А сейчас рассказывайте о научных делах.

— Рассказывайте, рассказывайте, — подтвердили Мозговой и Абрамов.

— Хорошо. Есть несколько версий…

Скерский улыбнулся, а Мозговой пояснил: — Он только что от криминалистов.

— А, — понимающе кивнул Скерский.

Павел продолжал: — Первая версия: знак оставили космонавты, посетившие 260 миллионов лет назад нашу Землю. Версию проверить невозможно, поскольку никаких следов такого посещения не обнаружено.

Все молча кивнули, соглашаясь с Павлом.

— Вторая версия: мистификация. Версия эта дана в «Комсомольской правде». Объяснить по этой версии, почему болтом одновременно сделаны и вдавленность и выпуклость, следователи не могли. Вот фотографии.

Скерский внимательно рассматривал снимки. Все молчали.

— Да, — наконец вымолвил ученый, — логично. Продолжайте.

— Третья версия — знаки сделаны млекопитающими пермского периода. Предполагается, что мы долгое время неправильно считали их рептилиями. Но даже если мы повысим их в ранге, все равно среди них нет известных сегодня существ, которые могли бы оставить осмысленный знак.

Скерский не возражал.

Четвертая версия: знаки выполнены какими-то членистоногими.

И Павел ринулся в пучину сконцентрированных им фактов. Он забыл свою робость. Забыл, что перед ним сидят люди, для которых многое из сказанного было азбучной истиной.

Но его слушали. Порыв всегда вдохновляет.

Первым стал возражать Скерский: «Положим, что вы правы. Но как тогда расшифровать смысл знаков? Что, у вас и тут припасены „версии“»?

— Да, — не смутился Павел. — Еще две версии.

— Рассказывайте.

— По неотработанной версии, знак оставлен неизвестными пока нам насекомыми, наделенными разумом. Найти таковых пока никому не удалось. Может быть, потому, что никто не искал контактов с ними. Если версия будет положительно решена, заманчиво трактовать знаки либо как эмблему бесконечности «∞», либо как фигуру крылатого существа, сходную в начертании с буквой «Ф». Скорее второе. Едва ли знаковые системы прошлого совпадали с нашими.

— А другая?

— Эта версия (тоже пока не отработанная) — проще. Знаки представляют след зародышевой камеры какого-нибудь небольшого по размерам насекомого. Какого? — я не берусь пока ответить. Надо изучать. Пока на ум приходят сравнения с геометрией паутины и шестиугольных сотов.

Скерский вдруг взглянул на часы, хлопнул себя по лбу и вскочил: — Целых два заседания пропустил, — заторопился он. — Ну ничего. Вы, коллега, подумайте о том, что вам предложат от моего имени.

Из-за угла

После ухода Скерского разговор продолжил Абрамов. — Ну, Павел, вызвали мы огонь на себя. Да что говорить, читай. — И он протянул Павлу письмо, напечатанное на бланке министерства.

Строчки прыгали перед глазами. В письме в самой обидной форме приказывали прекратить все дела, проводимые Павлом по теме «84-Ф». Подпись была неразборчива. Зато чины и титулы подписавшего свидетельствовали о том, что сопротивляться приказу бесполезно.

Павел молчал.

Абрамов и Мозговой долго втолковывали Павлу, что этот прием настолько характерен для его противников, что не следует все принимать близко к сердцу. А Мозговой, от имени Скерского, предложил Павлу поступить в аспирантуру Академии наук СССР.

Павел молчал, предложение Мозгового как-то не дошло до его сознания.

Напрасно оба его собеседника уговаривали Павла немного рассеяться, прекратить пока исследования и заняться подготовкой к сдаче приемных экзаменов в аспирантуру. Абрамов предложил зачислить Павла в ту же партию в качестве десятника горных работ. Но Павел отказался.

Удар судьбы, сразивший Павла, был не последним. Когда Павел наконец обрел дар речи и стал доказывать, что он вне зависимости от всего посвятит всю свою работу изучению образца и докопается до сути смысла проблемы «Ф», в это время судьба и нанесла ему новый и жесточайший удар.

— Образец утерян, — сказал Абрамов.

— Это что-то новое, — заметил Мозговой.

— Да, новое. После отъезда Павла в Москву образец перекочевал к палеонтологам. Там он попал в руки Васе Медякову.

— Ну?

— И он отвез образец для консультации к своему научному консультанту.

— ?!

Как-то, придя с лыжной прогулки, Павел обнаружил письмо. Тут же он разорвал конверт и прочел:

«Отдел аспирантуры сообщает Вам, что вы зачислены в очную аспирантуру Академии наук СССР. Вам предлагается явиться…» Тема вашей диссертации: «Насекомые пермского периода…»

И Павел разговорился.

Я могу только схематично наметить ход его мыслей. Они были сумбурны.

— Надо начать изучение насекомых с родственников тараканов — термитов. Это они первыми организовали сообщество. В круг объединенных ими особей вошли в первую очередь бактерии, умеющие разлагать клетчатку растений. Термиты спрятали своих помощников себе в желудок. Так с ними и живут многие десятки миллионов лет.

— Мысль вторая. Таинственные знаки оставлены термитами. Не так ли выглядит их первая камера, закладываемая для организации будущего термитника?

— Мысль третья (невысказанная). В разговоре Павел раз двадцать сказал «между прочим» и раз десять упомянул имя Тани. Он, возможно, еще не понимает, что это имя скоро вытеснит все прошлое…

Вокруг сенсации

Девонский рыбокрыл

Вначале трудно было представить, что маленькая заметка в небольшом журнале «Natur und Museum» привлечет чье-либо внимание. Автор этой заметки Ритчель Зигфрид рассказывал об удивительной частной коллекции палеонтологических остатков, собранных одним из чудаков — любителей курьезов.

Владелец коллекции, назовем его Рупрехт Мюллер, любил показывать свои сокровища только избранным друзьям. Мюллеру доставляло удовольствие видеть их недоумение и растерянность.

Да и было чему удивляться. Вот одиночный коралл. Но в той части окаменелости, где должны быть следы прикрепления к скалам, отчетливо виднелись приспособления для ползания, похожие на лучи морской звезды.

— Не бывает ползающих кораллов!

— Никто из палеонтологов никогда не видел ничего подобного!

А Мюллер доставал из заветного шкафа другой раритет. Это был стебель древнего пермского папоротника, заканчивающийся пастью со страшными акульими зубами.

Даже неспециалисты, видевшие сокровища Мюллера, и те приходили в священный трепет, видя