Знаки бессмертия - Анатолий Алексеевич Малахов

Но не буду забегать вперед.

Омут на вадиге

Зной. Жара, необычная для июля. Даже комары попрятались в кустах. Комар, он жирный, в пекло не полезет, — разъясняют в таких случаях знатоки тайги.

Каждого в зной тянет к прохладе. Хорошо в жару окунуться в холодную воду, нырнуть в омут, отплыть от берега на длинное спокойное плесо — вадигу, лечь на спину и забыться.

Было это несколько лет назад в Тиманской тайге. Есть еще там нехоженые места. Сюда, да и то по рекам, раз в 20–30 лет прорываются геологи.

А что делается в стороне от реки? Об этом не знает никто.

В долбленой лодке-осиновке, искусно сделанной местными жителями из распаренного осинового ствола, поднимались вверх по порожистой реке трое. Один из них геолог — рослый, молодой, полный сил и энергии. Вся его фигура выдавала любителя спорта. Двое других — старички-охотники и рыболовы, по совместительству проводники и рабочие в отряде геолога.

— Покурим, Лексеич, — предложил старичок, стоявший на корме.

— Ну что же, Филат Иванович, — отозвался геолог. — Кто на корме, тот и командир. Причаливай туда к скале, к едоме.

— Вот ты какой паря, Лексеич, — добродушно пожурил другой рабочий. — Ну, разве может быть там едома? Учим, учим тебя нашему говору, все выучить не можем. Ведь едома, ты посмотри в свои записи, это возвышенный берег. Ну-ка, поправься и скажи, что там впереди?

— Виноват, Иван Фомич, виноват, — оправдывался геолог, — больше не буду так безбожно путать. Там впереди щелья, скала, по-вашему, а под щельей ластепала — пойма, по-нашему. Конечно, под щельей не может быть едомы.

Мерно заработали шесты. Иван Фомич спокойно ставил свой шест перед собой, слегка втыкая его в грунт. Он дожидался, когда лодка пройдет мимо шеста. И отталкивался от грунта, когда лодка значительно опережала шест. Легко и свободно при этом шест проходил точно по борту лодки. Второму рабочему — кормовому оставалось только слегка толкнуть своим шестом лодку так, чтобы она не сбилась с курса. В этой работе чувствовались и ритм, и слаженность, и умение сохранить силы. В таком деле нужна сноровка. Тогда можно целыми днями работать не уставая.

Вот и скала. Там, наконец-то, заветная прохлада.

Чуть вытащив лодку на берег, все вышли из нее и закурили.

— Так вот, Лексеич, — начал Филат Иванович, — это верно, что кормового надо слушаться. С исстари века на корме живет хозяин. И лодку-то посоветовала ему сделать подлиннее его баба. Они ведь хитрые, бабы-то. Рассердится хозяин, захочет ударить бабу шестом. Ан нет, не достать.

Но разговор явно не клеился. Никто не поддержал шутку старого рабочего. Да и рассказывал он ее чуть ли не на каждой остановке.

— Нет, ты послушай меня, — вновь заговорил Филат Иванович, — надо нам отсюда скорей выбираться. Нехорошие здесь места. Да я и сам знаю, старой шуткой хотел отвести от большого разговора.

Молчавший все время другой рабочий вдруг крякнул и пробормотал:

— Ты бы подумал, Филат, прежде чем говорить-то.

— А что? Тут и думать нечего. Гиблые эти места. Сколько людей здесь пропало, — все это произнес скороговоркой Филат Иванович. Видно было, что он уже все продумал, все взвесил и наконец решил высказаться.

Снизив речь до шепота, словно боясь, как бы кто не услышал, Филат Иванович продолжал:

— Лешак здесь бродит. Ну, леший, по-вашему. Сюда и самоядь с олешками не заглядывает. Ну, ненцы — оленеводы, по-вашему.

— Тьфу ты, повело меня, — выругался Филат. — Все по-вашему да по-нашему. Слушай, уж я скажу по-своему, как могу. Живет на селе у нас Кузьма-юродивый. Народ бает, что леший его и ума решил. Был Кузьма раньше здоровый, красивый. Только старых людей не слушался. Вот и пошел он по дикости лешака ловить. Возьму, говорит, его, свяжу да к вам приволоку. Покажу миру, что к чему. А лешак-то на то и лешак. Все знает.

И как бы в подтверждение слов Филата в лесу, в стороне от реки, что-то ухнуло. То ли дерево упало, то ли, действительно, леший прошел. Гулким эхом отдался этот шум вдали.

Забоялись, закрестились Филат с Иваном. Что-то запричитали. Геолог знал (они учили его), что нужно в таких случаях говорить колдовские слова, отводящие всякую нечисть от хороших людей.

С трудом уговорил он своих попутчиков продолжать рассказ.

Крестясь и причитая, отстранив Филата, приглушенным голосом продолжал Иван Фомич: — Пришел эт-та Кузьма к своему отцу. Иду, говорит, батя, лешего ловить. Поедем вместе. Вдвоем-то сподручней. — Но отказался отец. Схватил чересседельник, хотел отлупить им сына, а того уж и след простыл. Решил он один подняться все двести верст по этой реке. А сам знаешь, что и вдвоем-то на порогах несладко.

— Постой, постой, — перебил его разговор Филат, — у Кузьмы лодка-то была заране заправлена. Взял парень с собой все, что нужно в дальний путь.

Отстранив рукой Филата, Иван Фомич продолжал:

— Ну, и пропал надолго парень. Как в воду канул. Только к осени нашли его у деревни. На плоту приплыл. Худой, оборванный. Ну, мыть повели его в байну и ахнули. Вся грудь и руки у него в синяках да в ссадинах, словно связанным его держали. А на ноге — толстый браслет от кандалов. Рассмотрели, а браслет-то золотой! Стали спрашивать: что случилось? А Кузьма только бормочет что-то несусветное. И понять его до сих пор никто не может.

— Один раз только заговорил было Кузьма, — добавил Филат, — сказал только: «Косматый, говорит, он». — А кто он? — спросили. А он в ответ как захохочет да и скажи: — Он, говорит, леший голубоглазый и подземный… Да при нем девки — русалки… — И опять забормотал что-то невнятное.

— Ну, хватит, мужики, — перебил рассказчиков геолог. — Давайте сначала искупаемся. Может, русалку увидим. Потом доскажете про Кузьму. А то что-то длинно у вас получается.

Отказались лезть в воду и Филат, и Иван.

— Ты уж, Лексеич, давай один. А вообще и тебе-то не надо бы в этой поганой вадиге купаться. И не смейся. Леший-то всегда рядом. Он все слышит. Уедем-ка лучше отсюда подобру-поздорову.

Но геолог не слушал их. Сбросив под скалу свою одежду, натянув нейлоновые плавки, разбежавшись, он мощным рывком нырнул до половины вадиги и кролем поплыл, гогоча и фыркая от удовольствия.

Июльский зной располагал к купанию. Вода снимала усталость, и, хотя мышцы порой немели от усилий, было приятно, повернувшись на спину, отдыхать, отдыхать, отдыхать…

Вдруг странное чувство овладело купающимся. Ему показалась необычайной удивительная тишина. Даже в ушах заломило от такого