Догма-95 и Ларс фон Триер. Опыт аскезы - Даниил Дмитриевич Смолев

многотысячных толп, охваченных огненным вихрем. Апокалипсис показан изнутри семейства Клэр, как будто для них одних он и настает. И пока ее слишком рациональный муж уповает на расчеты ученых, уверенных, что планеты разойдутся с миром, в героине Клэр (вдруг ставшей главной в фильме) нарастает тревога, просыпается интуиция – она начинает чувствовать все то, что уже пережила ее сестра на свадьбе, а именно приближение смерти.

В то время как «Антихриста» упрекали в мизогинии, «Меланхолию» не составляет труда уличить в мизандрии[6]. За исключением маленького сына Клэр, все мужчины в этом фильме трусливо сбегают – либо от женщин, которых не в состоянии понять, либо от самих себя, не найдя сил признать собственную ошибку. А потому встретить в финале апокалипсис Триер предлагает лишь двум сестрам и ребенку, которого те должны провести через смерть (всегда несправедливую и всегда унизительную), как через тонкий мостик, по обе стороны которого кишат крокодилы: не напугать, но и не обмануть. Здесь на помощь взволнованной матери, привыкшей планировать каждый шаг и поступать как приличествует, и приходит сестра.

«Может, по бокалу вина?» – спрашивает Клэр, судорожно размышляя, какую церемонию лучше выбрать перед смертью. «А как насчет музыки? – отвечает бледная и жестокая Жюстин, словно уже пережила эту самую смерть. – Девятая симфония Бетховена. Что-то в этом духе. Может, зажжем свечи?» Этот издевательский тон крайне важен, поскольку вскрывает одну из основополагающих тем в творчестве Триера – лживость всяких ритуалов, которые подсовывает общество для переживания счастья или горя. И тогда Жюстин изобретает свой собственный ритуал – «настоящий». Она сооружает хрупкий вигвам, где все трое усаживаются на фоне непомерной меланхолии и берутся за руки. Ведь все, что может сделать один человек для другого перед неизбежным финалом, – это протянуть руку, подарить свое тепло и любовь.

Вероятно, именно эта простота любви, которая ни от чего не спасает, но которая есть, подарила многим зрителям «Меланхолии» ощущение света в завораживающем своей беспощадностью финале. Режиссеру прочили главный приз Каннского кинофестиваля 2011 года, но, к несчастью, его вновь подвел пресловутый язык без костей. На злосчастной пресс-конференции, состоявшейся после премьеры фильма, Триеру задали вопрос о его национальной принадлежности и отношении к нацистской эстетике, которую он не раз воспевал в своих фильмах. Запутавшись в собственных мыслях, стараясь быть остроумным и шутливым, сперва Триер признался в симпатиях к Гитлеру, а потом неудачно окончил и без того сумбурную речь: «Ну ладно, да, я нацист». Сидевшая рядом Кирстен Данст чуть не провалилась сквозь землю от стыда. Это была еще одна церемония, ставшая для Триера непосильной.

В результате разразившегося скандала дирекция Каннского кинофестиваля объявила своего титулованного участника персоной нон грата, вынудив его в дальнейшем то публично каяться, а то протестовать – однажды он даже сфотографировался с заклеенным скотчем ртом, чем, в свою очередь, оскорбил уже свободолюбивых журналистов… И пусть спустя шесть лет «Дом, который построил Джек» все-таки был показан в Каннах, а статус «персона нон грата» аннулирован, это словоблудие крайне негативно сказалось на восприятии «Меланхолии». Редкий критик тогда не поведал в рецензии о нацистских воззрениях автора, хотя фильм нисколько не касался этого вопроса. И содержательный анализ картины потеснили сплетни.

В известной степени даже премьера долгожданной «Нимфоманки» не перекрыла каннской речи Триера, вызвав куда меньший ажиотаж (чего мы, дескать, там не видели). Хотя задолго до выхода этой сексуальной одиссеи продюсеры «Центропы» устроили яркую рекламную кампанию фильма: например, выпустили плакаты с портретами актеров, якобы испытавшими оргазм. Эта серия тут же завирусилась в сети и стала мемом. Затем было выпущено целых 13 тизеров – по числу глав фильма. А сама «Нимфоманка» была дальновидно разбита на две части («Нимфоманка: Часть 1» и «Нимфоманка: Часть 2»), которые вышли с месячным перерывом – опять же в погоне за сборами.

Стоит подчеркнуть, что эти прокатные версии были смонтированы без участия режиссера, а потому ценители творчества Триера отдают предпочтение расширенной версии драмы – она длиннее на полтора часа, включает дополнительные эпизоды, и именно на ее премьеру собрались зрители Берлинского и Венецианского кинофестивалей в 2014 году. Само собой, в обход злопамятных Канн.

Идею снять порно датчанин лелеял еще со времен «догматических» «Идиотов», куда включил откровенный эпизод оргии – для ее съемки главных героев пришлось незаметно смешать с настоящими порноактерами. В «Нимфоманке» сработал тот же принцип «творимого человека», но привлечением «профессионалов» дело не ограничилось: на помощь пришли спецэффекты, создав иллюзию, будто главные звезды картины участвуют в многочасовом промискуитете.

Еще в 1910-х годах классик американской комедии Мак Сеннет озвучил главный принцип своего жанра: «Ни о чем не думайте. Когда зритель думает, он не может смеяться». Рискнем предположить, что схожий закон работает и в порнографии, которая перестает воздействовать на зрителя, если тот осмелится о чем-то поразмыслить. Но именно этого и добивается Триер, начиная свой фильм с нарочито асексуальной сцены: возвращаясь из магазина, старик Селигман находит во дворе избитую Джо. Он приводит ее домой, отпаивает чаем и принимается слушать историю ее нимфомании, то есть тяжелой болезни, из-за которой героиня опустилась на самое дно. На этот рассказ им отводится целая ночь, что делает течение времени в «Нимфоманке» максимально приближенным к зрительскому переживанию – режиму real time.

Композиция фильма, таким образом, скроена из флешбэков и возвращений в реальность, где добрый самаритянин в исполнении Стеллана Скарсгарда, напоминая то священника, то психотерапевта, а то мудрого судью, охотно комментирует приключения женщины. И снабжает свои ремарки многочисленными высококультурными дигрессиями: «…она сводит все к пенетрации, он прячется за аналогиями, – писал в рецензии на фильм критик Роман Волобуев, – она ему про минет – он ей про рыбалку, она про спонтанный оргазм – он про католицизм с православием». В этом эклектичном жанровом решении порнографические тропы перестают работать как надо: будто секс-видео перемежается кадрами из комедий Вуди Аллена или глубокомысленным Бергманом.

Результатом такого постмодернистского хода (столкновения высокого и низменного) оказывается максимальное отождествление зрителя… но не с Джо, как можно было бы подумать, а с Селигманом. Как и мы, он искренне желает добра измученной женщине. Как и мы, подавляет свое вожделение. Как и мы, он становится вуайеристом, скрывая от героини свои внутренние метания. Ни один фильм «депрессивной» трилогии, рассматривающей конфликт разума и чувства, не оканчивается у Триера победой разума – без сомнений, такова и «Нимфоманка». Незадолго до финала велеречивый Селигман будто признает свою гостью невиновной, сведя все ее беды к феминистской повестке: «Неужели кто-то удивился бы, если бы на вашем месте был мужчина?»