Догма-95 и Ларс фон Триер. Опыт аскезы - Даниил Дмитриевич Смолев

каннская аудитория встретила премьеру нового триеровского детища на фестивале, увы, не ставшем для него удачным. Сам автор до Франции не добрался, а добрая сотня зрителей, не сдюжив сцен насилия, покинула премьеру «Джека» так же буднично, как делала это всегда. Словно демонстративный выход из зала – обязательный ритуал, без которого произведения Триера на свет просто не рождаются.

Минуло четыре года, и на Венецианском кинофестивале состоялась премьера заключительного третьего сезона сериала «Королевство», получившего название «Исход», – и публика встретила его одобрительными овациями. Как Дэвид Линч возвратился к своему культовому «Твин Пиксу» спустя 25 лет после выхода, точно так же поступил и Триер, однако профессиональные критики отреагировали на пятисерийный сиквел уже не столь единодушно. Перенеся действие в современность, Триер изрядно поиздевался над европейской политкорректностью (один врач требует называть больных не «он» или «она», а «оно», после чего сам путается в своих указаниях и делает операцию не тому пациенту), а также включил в сериал фирменный черный юмор – на грани фола. Да и как реагировать на шутку, в которой онкобольным детям предлагается пойти в крематорий…

В том же 2022 году у Триера диагностировали болезнь Паркинсона, после чего он объявил, что берет тайм-аут в режиссуре, а вскоре публично сообщил в интернете, что страдает еще и обсессивно-компульсивным расстройством, и контролируемым алкоголизмом. Несмотря на слухи о скором запуске нового экспериментального фильма, который получил рабочее название «После» и должен был рассказать о жизни после смерти, в настоящее время его съемки так и не стартовали. В 2025-м Триер был переведен из своего дома в специализированное лечебное заведение, где на фоне прогрессирующей болезни за ним осуществляется надлежащий уход.

На пороге 70-летия Ларс фон Триер стал важнейшей фигурой как датского, так и мирового кино: он подражал великим и с такой же легкостью изобретал собственный киноязык с нуля, паясничал и оправдывался, подрывал основы западной цивилизации и искренне ждал от нее наград за это. Его статус таков, что больше нет нужды искать деньги на собственные фильмы: продюсеры готовы принять его загробное «После» даже в виде киноэссе, фотофильма или любительской зарисовки, наподобие тех детских штудий, с которых он начинал, забрав мамину камеру. Да и кто, если не Триер, имеет полное право снять фильм о жизни после смерти?

Глава 2. «Догма-95»: теория

Акция по спасению кинематографа

В 1995 году кинематографу исполнилось сто лет, и пир получился на весь мир. К круглой дате были приурочены большие и малые ретроспективы, проведены круглые столы, выпущены красочные сборники. Про фильмы-оммажи, посвященные первопроходцам кино, и говорить не приходится – их сняли порядочно. Чего только стоит киноальманах «Люмьер и компания», для которого, взяв оригинальную камеру братьев-первооткрывателей, 40 современных режиссеров сделали собственные ленты, не более 52 секунд каждая. Но за ширмой пышного праздника скрывался глубокий внутренний кризис, в который кинематограф конца ХХ века окунулся с головой. Картинки по-прежнему двигались, но, очевидно, куда-то не туда, о чем с прискорбием говорили (а кто-то и кричал!) ведущие деятели экрана.

В блестящем документальном фильме «История французского кино от Жан-Люка Годара» в кадре собственной персоной появляется язвительный нувельваговец и устраивает пристрастный допрос своему другу и актеру Мишелю Пикколи. «Я не хочу показаться грубым, – ворчит Годар, – но, когда мы что-то празднуем, не значит ли это, что мы вдруг захотели придать чрезмерное значение чему-то, чем мы до этого постоянно пренебрегали, о чем мы просто забыли? А устраивая все эти празднества, мы как будто искупаем свою вину. Мы как бы просим прощения за равнодушие и предательство». В итоге режиссер предлагает Пикколи самолично убедиться, что память французов о прошлом великой кинематографии мертва. Годар предлагает ему расспросить персонал отеля, в котором тот живет, кого из звезд прошлого они помнят. И результат получается удручающим: ни одна горничная, ни один официант не могут назвать ни одного имени (разве что стеснительная дама выдавливает из себя: «Шварценеггер…»).

Вывод Годара неутешителен: «Мы никогда не скажем о „Дон Кихоте“, что это старая книга, но если люди говорят о Гриффите или „Наполеоне“ Ганса, то назовут это именно старым кино. Сам кинематограф был задуман смертным, и совершенно нормально, что его время проходит». Разделяли пессимизм режиссера и другие великие кинематографисты, о чем свидетельствовали заголовки статей.

Режиссер Вим Вендерс: «Поколение, для которого отдельный кадр уже ничего не значит…»

Режиссер Крис Маркер: «У фильма не будет второго века».

А в журнале «Нью-Йорк Таймс» вышла упадническая статья Сьюзен Сонтаг «Век кино», в которой свидетельство о смерти выдавалось не только кино, но и его зрителям: «Столетнее существование кинематографа напоминает жизненный цикл: неизбежное рождение, затем накопление сил, триумфальное движение вперед и тот позорный, но необратимый упадок, который мы наблюдаем в последнее время».

Причины этого кризиса своенравный критик и теоретик культуры видела в победе ремейка (торжества старой магии) над оригинальным искусством; в распространении телевидения, которое захватило все кухни, спальни и гостиные мира; в смерти самой синефилии, без которой потенция киноискусства угасает. Выход из этой ситуации, или, скорее, намек на него, Сонтаг предлагает ближе к концу текста: «Если синефилия мертва, тогда фильмы мертвы тоже… неважно, сколько их, пусть даже прекрасных, будет еще снято. Но если кинематограф и может возродиться, то только через рождение новой любви к кино».

Выходит, проблема была не в том, что сценаристы 1980–1990-х вдруг разом исписались, актеры почему-то стали хуже играть, а постановщики – отвратительно снимать. Просто кино отошло от живого человека, его проблем и чаяний, страхов и восторгов, которые столетие назад вызвал обыкновенный люмьеровский поезд, когда «вкатился» в парижский кинозал. «Кажется, что вот-вот он ринется во тьму, в которой вы сидите, – описывал свой восторг потрясенный Максим Горький, – и превратит вас в рваный мешок кожи, полный измятого мяса и раздробленных костей, и разрушит, превратит в обломки и в пыль этот зал и это здание, где так много вина, женщин, музыки и порока».

На фоне запроса Сонтаг, этой безысходной тоски по пропавшему вдохновению, в марте 1995 года и родилась «Догма». Движение взяло на себя обязательство решить эту проблему, словно речь шла о мелком недоразумении.

Тогда в парижском театре «Одеон» проходил коллоквиум «Кинематограф вступает во второе столетие». В свой черед слово взял Ларс фон Триер – еще не легенда мирового кино, а лишь подающий надежды зазнайка – и не без иронии заметил, что за последние двадцать лет фильмы стали значительно хуже. Зал принялся улюлюкать, кто-то захохотал. И вдруг Триер, будто паясничая,