Догма-95 и Ларс фон Триер. Опыт аскезы - Даниил Дмитриевич Смолев

сказал, что дальше так продолжаться не может: он поднялся с места и разбросал по залу стопку ярко-красных листовок. На них был напечатан текст манифеста нового движения «Догма-95» – вызывающий, резкий, местами кощунственный. А сопровождался документ так называемым «Обетом целомудрия», включавшим в себя 10 правил, по которым новоиспеченные члены группы поклялись снимать совершенно новое кино.

МАНИФЕСТ

«Догма-95» – это коллектив кинорежиссеров, созданный весной 1995 года в Копенгагене.

«Догма-95» имеет целью оппонировать «определенным тенденциям» в сегодняшнем кино.

«Догма-95» – это акция спасения!

В 1960 году были поставлены все точки над i. Кино умерло и взывало к воскресению. Цель была правильной, но средства никуда не годились. Новая волна оказалась всего лишь легкой рябью; волна омыла прибрежный песок и откатилась.

Под лозунгами свободы и авторства родился ряд значительных работ, но они не смогли радикально изменить обстановку. Эти работы были похожи на самих режиссеров, которые пришли, чтобы урвать себе кусок. Волна была не сильнее, чем люди, стоявшие за ней. Антибуржуазное кино превратилось в буржуазное, потому что основывалось на теориях буржуазного восприятия искусства. Концепция авторства с самого начала была отрыжкой буржуазного романтизма, и потому она была… фальшивой!

Согласно «Догме-95», кино не личностное дело!

Сегодняшнее буйство технологического натиска приведет к экстремальной демократизации кино. Впервые кино может делать любой. Но чем более доступным становится средство массовой коммуникации, тем более важную роль играет его авангард. Не случайно термин «авангард» имеет военную коннотацию. Дисциплина – вот наш ответ; надо одеть наши фильмы в униформу, потому что индивидуальный фильм – фильм упадочный по определению!

«Догма-95» выступает против индивидуального фильма, выдвигая набор неоспоримых правил, известных как «Обет целомудрия».

В 1960 году были поставлены все точки над i. Кино замордовали красотой до полусмерти и с тех пор успешно продолжали мордовать.

«Высшая» цель режиссеров-декадентов – обман публики. Неужто это и есть предмет нашей гордости? Неужто к этому-то итогу подвели нас пресловутые «сто лет»? Внушать иллюзии с помощью эмоций? С помощью личностного свободного выбора художника – в пользу трюкачества?

Предсказуемость (иначе называемая драматургией) – вот золотой телец, вокруг которого мы пляшем. Если у персонажа есть своя внутренняя жизнь, сюжет считается слишком сложным и не принадлежащим «высокому искусству». Как никогда раньше приветствуются поверхностная игра и поверхностное кино.

Результат – оскудение. Иллюзия чувств, иллюзия любви.

Согласно «Догме-95», кино – это не иллюзия!

Натиск технологии приводит сегодня к возведению лакировки в ранг Божественного. С помощью новых технологий любой желающий в любой момент может уничтожить последние следы правды в смертельном объятии сенсационности. Благодаря иллюзии кино может скрыть все.

«Догма-95» выступает против иллюзии в кино, выдвигая набор неоспоримых правил, известных как «Обет целомудрия».

«ОБЕТ ЦЕЛОМУДРИЯ»

Клянусь следовать следующим правилам, выведенным и утвержденным «Догмой-95»:

1. Съемки должны производиться на натуре. Нельзя привозить никакого реквизита и бутафории. (Если какой-либо необходимый предмет в данном месте отсутствует, следует найти другую площадку).

2. Звук никогда не должен записываться отдельно от изображения и наоборот. (Музыку использовать не следует, за исключением случаев, когда она возникает помимо вас – просто звучит на выбранной натуре).

3. Камера должна быть ручной. Допускается любое движение или отсутствие движения руки. (Следует не фильм снимать там, где установлена камера, а устанавливать камеру там, где снимается фильм).

4. Фильм должен быть цветным. Искусственное освещение не допускается. (Если света недостаточно, следует обрезать сцену или добавить одну лампочку к камере).

5. Комбинированные съемки и фильтры запрещены.

6. Фильм не должен содержать внешнее действие, экшен (убийства, оружие и т. п. исключаются).

7. Временно́е и географическое отстранение запрещается (фильм имеет место здесь и теперь).

8. Жанровое кино неприемлемо.

9. Формат фильма должен быть Academy 35 mm.

10. Имя режиссера не должно фигурировать в титрах.

Отныне клянусь в качестве режиссера воздерживаться от проявлений личного вкуса! Клянусь воздерживаться от создания «произведений», поскольку мгновение ценнее вечности.

В глазах просвещенной Европы, а тем более Франции, прочитавшей на протяжении ХХ века немало радикальных манифестов, акция Триера выглядела откровенным фарсом. Автор газеты «Политикен» Ким Скотте позже емко резюмировал реакцию общественности на выходку датчанина: «Да-да, говори-говори. Париж, шестьдесят восьмой. Все это мы уже где-то видели».

И действительно, майские события 1968 года, развернувшиеся под романтическими лозунгами вроде «Будьте реалистами – требуйте невозможного!» – отнюдь не последняя ассоциация, которую вызвала презентация «Догмы». Один бунт не похож на другой, требования протестующих всегда разнятся, как и их цели, но особого внимания заслуживает обращение Триера к старомодному жанру манифеста, который, казалось, давным-давно устарел. Подтверждали это и участники коллоквиума: «Я стоял рядом с Ларсом фон Триером, когда манифест «Догмы» был впервые оглашен публично, – вспоминал главный редактор газеты Le Monde Жан-Мишель Фродон. – С того самого времени я всегда считал его очень остроумной и эффективной шуткой. Фон Триер и его друзья еще тогда понимали, что невозможно уже провозгласить «настоящий», «серьезный» манифест, что это можно сделать только иронично, играючи используя законы рекламы и публичной провокации».

И это чистая правда! Достаточно вспомнить целую волну футуристических манифестов, поднятую в 10-е годы ХХ века итальянцем Филиппо Томмазо Маринетти, когда сам жанр манифеста превратился в часть художественного перформанса – безумного «парада формы». Или сюрреалистические декларации Андре Бретона, в которых стиль и содержание отражали дух сюрреализма. На фоне этих образцов «догматики» выглядели скромно: их манифест не шокировал и не претендовал на оригинальность. Скорее, представлял собой компиляцию или имитацию прежних манифестов – что-то вроде пародии, шаржа. Основными задачами авторов оставались эпатаж и привлечение к себе внимания, и в этом смысле они прекрасно справились – о «догматиках» действительно заговорили.

Существенно и другое: никаких фильмов, следующих монашескому духу «Обета целомудрия», представлено в «Одеоне» не было. Кино без иллюзии, кино, основанное на чистоте и честности, было отложено на неопределенный срок. И, зачитав манифест, улыбающийся Триер отказался от обсуждения, а потом быстро покинул зал. Поступок эффектный, но забавный, если учесть, что под документом на тот момент стояло всего две подписи – его самого и юного датского постановщика Томаса Винтерберга, совсем недавно окончившего Датскую киношколу.

Впрочем, и сам Триер в 1995 году не был той авторитетной фигурой, к которой могли бы прислушаться кинематографические элиты. Тогда он слыл интеллектуальным формалистом – высоколобым автором, создающим сложные, изощренные фильмы для узкого круга ценителей. Большой приз высшей технической комиссии в Каннах, полученный им дважды – за «Элемент преступления» (1984) и «Европу» (1991), – лишь подкреплял этот образ. То был режиссер-экспериментатор, но никак не лидер общественного мнения. А потому догадаться, о каком таком «очищении киноязыка» вещал Триер с трибуны,