Идеальный шторм - Себастьян Юнгер

Джорджес — всего в 180 милях к востоку от мыса Код — была ещё хуже. В банке Джорджес было что-то настолько зловещее, что капитаны триста лет не решались к ней подойти. Течения там закручивались странными водоворотами, а отлив, говорили, уходил так быстро, что обнажалось дно и чайки кормились на нём. Люди рассказывали о странных снах и видениях, посещавших их там, и о тревожном чувстве, что собираются некие грозные силы.

К несчастью, у банки Джорджес также находилось одно из крупнейших скоплений морской жизни в мире, и было лишь вопросом времени, когда кто-нибудь попробует там рыбачить. В 1827 году глостерский шкипер по имени Джон Флетчер Вонсон лёг в дрейф у банки Джорджес, забросил леску и вытащил палтуса. Лёгкость, с которой рыба была поймана, засела у него в голове, и три года спустя он вернулся на Джорджес именно для промысла. Ничего особо страшного не случилось, и вскоре суда стали ходить на Джорджес и обратно, не задумываясь. До банки было всего день пути от Глостера, и суеверия о ней стали угасать. Вот тогда Джорджес и показала зубы.

Поскольку промысловый район был невелик и близок к берегу, в ясный день десятки шхун могли стоять на якоре в пределах видимости друг друга. Если шторм надвигался постепенно, флот успевал сняться с якоря и рассредоточиться на глубокой воде; но внезапный шторм мог нагромоздить судно на судно, пока все они не шли ко дну в мешанине спутанных мачт и такелажа. На носу каждого судна ставили человека с топором, чтобы рубить якорные канаты, если другое судно навалится, но это обычно само по себе было смертным приговором. Шансы выйти под парусом с мелководья были ничтожны.

Одна из худших таких катастроф произошла в 1862 году, когда зимний шторм обрушился на семьдесят шхун, облавливавших плотный косяк трески. Без предупреждения небо почернело, и снег повалил почти горизонтально. Один рыбак описал, что случилось дальше:

«Мои товарищи не выказывали страха; они все были теперь на палубе, и шкипер зорко смотрел вперёд. Около девяти часов шкипер крикнул: „Прямо по курсу дрейфует судно! Стоять наготове с топором, но не рубить, пока не скажу!" Все смотрели на дрейфующее судно. Оно шло прямо на нас. Ещё мгновение — и прозвучит команда рубить. Стремительно, как чайка, оно пронеслось мимо, так близко, что я мог бы перепрыгнуть на борт. Безнадёжные, перекошенные от ужаса лица экипажа мелькнули лишь на миг, и обречённое судно понеслось дальше. Оно ударило одно из наших судов чуть позади нас, и мы увидели, как вода сомкнулась над обоими почти мгновенно.»

НЕСКОЛЬКО современных судов по-прежнему ловят меч-рыбу на банке Джорджес, но большинство совершает дальний рейс на Большую Ньюфаундлендскую банку. Уходят надольше, зато возвращаются с большим уловом — старый компромисс. До Большой банки на современном ярусоловце идти неделю. Круглые сутки на восток-северо-восток — 1200 миль от Глостера, 400 от Ньюфаундленда. Оттуда ближе до Азорских островов, чем до «Вороньего гнезда». Как и Джорджес, Большая банка достаточно мелководна, чтобы солнечный свет доставал до самого дна. Холодное течение — Лабрадорское — пересекает отмели и создаёт идеальные условия для планктона; мелкая рыба собирается, чтобы питаться планктоном, крупная — чтобы питаться мелкой. Вскоре вся пищевая цепочка оказывается тут, вплоть до семидесятифутовых ярусников.

Переходы туда и обратно — это, по сути, та часть месяца, когда рыбаки отсыпаются. В порту они слишком заняты тем, чтобы впихнуть как можно больше жизни в пять-шесть дней, а на промысле — слишком заняты работой. Они работают по двадцать часов в сутки две-три недели без перерыва, а потом валятся на койки на весь обратный путь. Впрочем, переходы — это не только еда и сон. Промысловое снаряжение, как и палубное, изнашивается страшно и требует постоянного ремонта. Экипаж не хочет терять день лова из-за неисправных снастей, поэтому занимается ими по пути: точат крючки, вяжут поводцы, крепят шаровые буи, заряжают поводковые катушки, проверяют радиобуи. На линии Гааги — при входе в канадские воды — они обязаны убрать снасти в соответствии с международным законом и на время оказываются без дела. Спят, разговаривают, смотрят телевизор, читают; среди бросивших школу попадаются такие, кто за время рейса на банку проглатывает полдюжины книг.

Около восьми-девяти вечера экипаж набивается в камбуз и сметает всё, что приготовил кок. (На «Андреа Гейл» коком работает Мёрф; ему доплачивают, и он стоит на вахте, пока остальные едят.) За ужином мужики болтают о том, о чём мужики болтают везде — о женщинах, об отсутствии женщин, о детях, спорте, скачках, деньгах, отсутствии денег, работе. О работе говорят много; говорят о ней так, как зэки говорят о сроке. Работа — это то, что не пускает их домой, а домой хотят все. Чем больше рыбы поймаешь, тем скорее кончится рейс — простое уравнение, которое превращает всех в любителей морской биологии. После ужина кто-то моет посуду по очереди, а Билли поднимается в рубку, чтобы сменить Мёрфа. Мыть посуду никто не любит, и иногда это дело обменивают на пачку сигарет. Чем длиннее рейс, тем дешевле обходится рабочая сила, пока рыбак, зарабатывающий $50 000 в год, не начинает мыть тарелки за одну сигарету. Ужин в конце такого рейса — это, бывает, миска гренок с салатной заправкой.

Каждый член экипажа стоит вахту дважды в день. Смены по два часа, и дело сводится к наблюдению за радаром и периодическому вводу координат в автопилот. Если снасти выставлены, ночная вахта может подрабатывать к основному ярусу, чтобы не уходить слишком далеко. В рубке «Андреа Гейл» есть мягкое кресло, но оно отодвинуто от штурвала, чтобы никто не заснул на вахте. Радар и LORAN привинчены к потолку вместе с УКВ-рацией и однополосным передатчиком, а видеоплоттер и автопилот — на пульте слева. Девять окон из лексана и пистолетный прожектор, выступающий из потолка. Штурвал размером с велосипедное колесо расположен точно по центру, на уровне пояса. Трогать его незачем, если судно не снято с автопилота, а снимать с автопилота почти нет причин. Время от времени вахтенный проверяет машинное отделение, а в остальном просто смотрит на море. Странное дело — море не надоедает: волновые цепочки сходятся и перекрещиваются узорами, которых не было раньше и не будет больше никогда. Можно часами не отрывать взгляд.

Билли Тайн бывал на Большой Ньюфаундлендской банке десятки раз, а кроме того, рыбачил у Каролин, Флориды и далеко в Карибском море. Он вырос на Глостер-авеню, неподалёку от того места, где шоссе