От Спарты до Византии - Егор Станиславович Холмогоров

Геракла, украшающие метопы храма в Олимпии, и битву лапифов с кентаврами, украшающую его западный фронтон, — и она же становится одной из тем для метоп Парфенона, наряду с амазономахией и гигантомахией, последняя станет позднее темой Пергамского алтаря.

Мы не поймем и остроты переживания греками своего отличия от варваров, если не учтем, что это было не только противопоставление свободы рабству, но и противопоставление хитроумного и деятельного оптимизма статичному пессимизму.

Эллинской стихией были не уныние и печаль, а питаемая преодолением слепых надежд напряженная борьба — агон (причем за пределами собственно военной сферы — нелетальный агон), который мудрость преобразовала в искусную стратегему, направленную на достижение победы.

Большая степень веры в возможности и могущество человека вряд ли была возможна в дохристианском мире, где еще не прозвучала благая весть о победе Распятого и Воскресшего над Адом.

Глава 2

Это Спарта!

Как бы мы ни относиться к чудаковатому британскому политику Борису Джонсону, несомненно одно — человек он образованный, и написал больше книг, чем иные из его коллег прочли. Он может цитировать «Илиаду» по-гречески, — не только первую строчку, которую помнят многие, но и немало следующих. Поэтому его заявление, в котором Джонсон сравнил Россию с древней Спартой, а Запад — с древними Афинами, заслуживает как минимум внимания в качестве знамения определенного сдвига в восприятии нашей страны в западном общественном сознании.

«Я читал историю Фукидида о Пелопоннесской войне, — похвастался Джонсон в интервью «Sunday Times». — Это очевидно, что Афины с их демократией, открытостью, культурой и цивилизацией были аналогами США и Запада. Россия для меня была закрытой, злобной, милитаристической и антидемократической, как Спарта».

Фраза, хотел того Джонсон или нет, звучит весьма многозначительно. Тридцатилетняя Пелопоннесская война между Афинским морским союзом и руководимым Спартой Пелопоннесским союзом, втянувшая в свою орбиту весь эллинский мир, Сицилию, Карфаген, Македонию и Персию, закончилась сокрушительным поражением Афин и абсолютным триумфом Спарты. Истощенные наземной оккупацией Аттики и потерявшие в сражении при Эгоспотамах свой флот, Афины вынуждены были капитулировать, принять в город спартанского военного надзирателя-гармоста, ограничить флот двенадцатью кораблями, распустить Морской союз, отказаться от демократии, срыть Длинные стены между городом и его гаванью — Пиреем.

Если накладывать эту аналогию на современность, то Борис Джонсон предсказывает, что США вынуждены будут распустить НАТО, передать России свои авианосцы и подводные лодки, ликвидировать ядерное оружие и систему ПРО, заменить нынешнюю «демократию» властью «друзей Путина» под надзором российского посла, сходная же участь ждет и Британию (а вдруг ее вообще постигнет участь города Платеи?). Аналогия выглядит для Запада не то чтобы вдохновляюще.

Впрочем, заметим для порядка, что Джонсон говорит о временах своей молодости, когда под Россией имелся в виду Советский Союз, у которого было куда больше характерных для антиспартанского мифа черт — не только милитаризм и закрытость границ, но и упор на равенство граждан в сочетании с реальным олигархическим правлением ограниченного круга избранных, ожесточенное отрицание материального богатства и фактический запрет на денежные накопления.

Кажется ли Джонсону Спартой современная Россия — неизвестно. Если да, то нам это должно быть во многом лестно. Спарта была одним из самых знаменитых и славных государств в мировой истории, спартанская легенда надолго пережила этот малочисленный город и, до сих пор, чрезвычайно популярна. Спартанская военная организация считается одной из самых эффективных в истории. Сократ, Платон, Ксенофонт считали спартанское государственное устройство идеалом.

Античный ритор Исократ утверждал, что «лакедемоняне наилучшим образом управляют своей страной потому, что они как раз и являются наиболее демократичными. И при избрании должностных лиц, и в повседневной жизни, и во всех остальных занятиях мы можем видеть, что равенство в правах и обязанностях у них имеет гораздо большее значение, чем у других» (Isocr. Areop. 61).

Спартанцы долго были гегемонами Эллады и большую часть своей истории одерживали победы (над Афинами — всегда), будучи покорены лишь силой Рима, который формально признал Спарту независимым городом — союзником римского народа. Предание о царе Леониде и его 300 спартанцах и понятие «лаконического высказывания» стали достоянием мировой культуры. Так что в логике антикизирующего дискурса Джонсон сделал России шикарный комплимент.

Спарта на весах политического мифа

Апелляции к античности нормативны для классической европейской политической культуры, и хорошо, что кому-то еще хватает образования к ним прибегнуть. Противоположение дисциплинированной и милитаризованной Спарты с ее несгибаемыми воинами, выражающимися предельно лаконично, и демократических, культурно утонченных Афин, в которых расцветают искусства, литература и философия, — это одна из фундаментальных «осей» в восприятии нами древней Эллады.

Нельзя не отметить, что Джонсон своим заявлением одним махом существенно повысил место России в этой антикизирующей координатной сетке. Лет двести назад его предшественники по посту сравнили бы нас с дикими ордами из ледяной Тартарии, лет сто назад они сравнили бы нас с деспотическим персидским царством, угрожавшим эллинской свободе.

И тут вдруг Спарта — то есть один из двух идеологических и символических полюсов внутри эллинского мира, то есть, на самом деле, единой культурной и духовной системы с Афинами. По Джонсону, Россия оказывается одним из аспектов европейской цивилизации, да, мрачным с точки зрения лондонских либералов, но неотъемлемым и по сути неуничтожимым — представить Элладу, где есть только Афины, но нет Спарты, попросту невозможно.

В XIX веке спартанское наследие закрепила за собой Германия (обзор историографии Спарты см. Печатнова 2001). Немецкие антиковеды, начиная с К. О. Мюллера, восхваляли Спарту как пример по-настоящему хорошего государственного устройства, как воплощение духа эллинской цивилизации, как «идеальный полис» (оценка Якоба Буркхардта). В немецких оценках той эпохи со Спартой, впрочем, соперничала в популярности античная Македония, и царь Филипп был популярней Ликурга.

На Британских островах сперва господствовал тот же подход, воспринятый от крупнейших историков и философов античности, как правило, высоко оценивавших Спарту. Парламентарий-тори Уильям Митфорд в своей «Истории Греции» (начала выходить в 1784 г.) превознес Спарту и с отвращением писал о демократических Афинах.

Однако затем английские вехи сменились — Джордж Грот, еще один MP (Member of Parlament) и основатель Либеральной партии, в 1846 году опубликовал ставшую чрезвычайно популярной «Историю Греции», в которой уничтожал всякое положительное значение образа Спарты, зато превозносил эллинскую демократию и Афины. Английский радикальный либерал ухитрялся восхвалять не только умеренных демократов типа Перикла, но и крайнего, Клеона, в самой античности получавшего исключительно отрицательные оценки. Именно Грот во всю мощь развернул напрашивавшуюся параллель между демократическими, торговыми и мореходными Афинами и либеральной, торговой и мореходной Англией.

Напротив, проспартанские симпатии в Германии укреплялись, достигнув вершины в