От Спарты до Византии - Егор Станиславович Холмогоров

эпоху «Третьего рейха» в работах одного из крупнейших немецких антиковедов Гельмута Берве (впрочем, Берве ухитрялся одновременно превозносить афинского вождя демократии Перикла, рассматривая его как афинского fuhrer).

Образ Спарты в немецкой историографии к тому моменту приобрел своеобразную законченность. Считалось, что спартанцы, дорийцы — это ветвь арийцев, сохранившая в первозданной чистоте древние нордические идеалы и порядки, а потому находившаяся на ступень выше прочих эллинов. Что спартанцы были обществом, в котором на первом месте стояли идеалы мужества, понимания свободы как долга, безусловной дисциплины. Они были одушевлены панэллинским национальным чувством, стремлением к свободе и независимости, подняли Элладу на борьбу с персами и были вождями в этой борьбе.

В Спарте развилось чрезвычайно гармоничное общество, суровое, но исполненное идеалов равенства между гражданами и высокого уважения к женщине, так контрастировавшего с забитым положением женщин в «просвещенных» Афинах. Понятно, что Спарта тут декорировалась под национал-социалистический идеал, но, впрочем, и дизайн последнего делался во многом «под Спарту». Если римские ассоциации прочно захватила Италия Муссолини, то Германия видела себя новой Элладой, но, конечно, спартанского, а не афинского образца.

Крушение Третьего Рейха стало и временем крушения престижа Спарты. Понятное дело, что победившие западные либералы воспринимали Спарту как синоним фашизма. «Застойный олигархический племенной режим, исключительно враждебный по отношению к личности», — так характеризовал Спарту австро-британский философ и ультралиберальный идеолог Карл Поппер.

Не отставали от них и советские коммунисты, видевшие в спартиатах жестоких эксплуататоров порабощенных илотов (впрочем, еще в дореволюционной русской историографии античности, создававшейся либеральной профессурой, невозможно найти никаких следов проспартанских настроений). Апокрифическая традиция сохранила, между тем, высказывание Сталина в передаче французского писателя Андре Мальро: «У нас есть и Спарта, и Византия. Когда Спарта, это хорошо» (Цит по: Андреев 2014: 272). Из формулы видно, что советский вождь не понимал ничего в Византии, но на очарованность спартанской легендой его хватало.

Исследователями, работавшими в послевоенный период, было справедливо обращено внимание на теневые черты Спарты. Ее общество покоилось на беспощадной террористической эксплуатации мессенских илотов, эллины поработили эллинов и жили в постоянном страхе перед восстанием — спартанское общество было обществом постоянной военной тревоги. Вопреки тезисам о равенстве всех спартиатов, на деле у власти стояли одни и те же роды, из поколения в поколение получавшие ключевые места в спартанском «сенате» — герусии, а затем и захватившие в безраздельное владение важнейший институт Спартанского государства — эфорат. Обращено было внимание на то, что, в то время как Афины создавали блестящие произведения литературы, искусства, театра, спартанское общество оказалось немым. В архаическую эпоху Спарту прославил ряд выдающихся поэтов и музыкантов — Фалет, Терпандр, Алкман, Тиртей, Хилон и даже Клейтагора — поэтесса-«лесбиянка» (то есть, последовательница поэтической традиции Сафо). Однако в классическую эпоху Спарта полностью онемела, сосредоточившись исключительно на военно-политическом господстве. Она производила лишь гремевшие по всей Элладе звонкие лаконические афоризмы ее полководцев.

Однако, как бы ни раздувался черный миф о Спарте, демонизировать ее до конца так никогда и не удавалось. Позитивное восприятие Спарты, ее идеализация и романтизация слишком крепко были вшиты в саму плоть древнегреческой литературной и интеллектуальной традиции. Как бы ни сгущать краски и не разоблачать, но читатель все равно встречал икону спартанского воспитания у Плутарха, ему все равно не избежать было высокой оценки спартанского государственного устройства Сократом, Платоном, Ксенофонтом, Аристотелем.

Наконец, ничего нельзя было поделать с царем Леонидом и его 300 спартанцами — то есть с образцом идеального подвига и абсолютного самопожертвования ради отечества, закрепившимся в сознании любой из культур европейского круга. Можно было сколько угодно рассказывать, что держала персов у прохода довольно большая греческая армия, отпущенная Леонидом лишь после того, как враги зашли с тыла; что с каждым спартанцем было несколько илотов (но вот ведь что удивительно — эти рабы не сбежали к персам, а умерли рядом с господами); что в конечном счете никакого стратегического значения эта жертва не имела, а настоящую победу одержал афинский в своей основе флот при Саламине. Но все это — лишь мышиное покусывание грандиозной легенды, равных которой человечество знает не так уж и много.

Спартанцы — одни из немногих безоговорочных героев современной массовой культуры. Вышедший в 1962 году прекрасный исторический фильм «300 спартанцев» вдохновил художника Фрэнка Миллера на создание графического романа, в свою очередь вдохновившего Зака Снайдера на фильм «300» — малоисторичный, но впечатляющий художественными решениями мужской блокбастер, которому толерантные критики до сих пор припоминают «сексизм, расизм, милитаризм и гомофобию».

Но что же все-таки нам следует знать о реальной древней Спарте, и насколько сопоставление с нею современной России уместно и справедливо?

Равные, но малочисленные

Спарта в области Лаконика (или Лакедемон) на Пелопоннесе была одним из древнейших государств Эллады, восходящих еще к Микенскому периоду. Именно с похищения у царя Спарты, светловласого Менелая, его жены, прекрасной Елены, и началась Троянская война. Кстати сказать, наследницей Спарты была именно Елена, дочь царя Тиндарея, так что у войны были и очевидные политические причины — Менелай не хотел, чтобы троянцы в будущем предъявили права на его царство. Война завершилась благополучным возвращением Менелая в Спарту, где его с Еленой посещал Телемак, разыскивая своего отца Одиссея.

Коллапс крито-микенской цивилизации, по всей видимости, под воздействием экологических катастроф, привел к постепенному проникновению в Элладу дорийских племен с Севера. В последующей традиции это движение отразилось как «возвращение Гераклидов» (то есть сыновей Геракла) и «дорийское завоевание», что не находит археологических подтверждений — расселение шло небольшими группами и довольно мирно. Дорийцы говорили на другом диалекте того же греческого языка, что и ахейцы, но имели гораздо более архаичную социальную организацию. Там, где дорийцы составляли правящий слой, как в полисах Крита или Спарте, еще греческие авторы отмечали архаичность социальных установлений, выражавшуюся в таких феноменах, как мужские союзы.

В Лаконике дорийские жители Спарты на Эвроте оказались в окружении гораздо более многочисленного, смешанного дорийско-ахейского населения, не имевшего политических прав, однако обязанного воевать и подчиняться законам — периэков(«окрест-живущие»). Спартиаты составляли как бы высший правящий слой этого Лаконского государства, организованный в единую гражданскую общину. Эта структура чем-то напоминала взаимоотношения патрициев и плебеев в раннем Риме. Но никаких существенных конфликтов спартиатов и периэков на протяжении большей части спартанской истории не отмечено, последние не вели борьбу за равноправие, что, как ни парадоксально, пошло Спарте скорее не на пользу, а во вред, если сравнивать ее историческую траекторию с Римом.

Совсем иначе сложились отношения Спарты с соседней Мессенией. Столкнувшись с теми же земельным голодом и