От Спарты до Византии - Егор Станиславович Холмогоров

союз, а затем и всей Эллады. Спарта победила своего главного противника на полуострове — Аргос, а прочие города, среди которых особенно выделялся торговый Коринф, поспешили стать союзниками, тем более что спартанцы не требовали никаких денежных взносов и почти не вмешивались во внутренние дела союзников.

Значимой политической чертой спартанской гегемонии была абсолютная непримиримость к тираническим режимам. Спартанцы свергали тирании (а это, как правило, были более или менее террористические диктатуры демагогов, направленные против аристократии и в интересах низших слоев) повсюду, где их находили — в частности, свергли тиранию Писистратидов в Афинах.

Демократия, впрочем, тоже не пользовалась спартанской благосклонностью, всюду они поддерживали аристократические и олигархические режимы «лучших людей». Собственно, и Пелопоннесская война, сокрушившая Афины, началась после того, как афинская политика агрессивного «экспорта демократии» превратилась в настоящую тиранию над значительной частью Эллады, и у Спарты со всех сторон начали искать защиты от деспотизма Перикла, не уступавшего персидскому. Спарта выступила в роли защитницы свободы эллинских государств и эту афинскую тиранию сокрушила.

От жертвы царя

к коррупции полководцев

Политическое устройство самой Спарты было весьма своеобразным. Оно соединяло монархические, аристократические и демократические элементы, впервые подав античным философам мысль о преимуществах «смешанного государственного устройства». Спартанцы свято чтили законы, и не было в мире более законопослушных и исполнительных граждан, нежели они.

В управлении государством определенную роль играло собрание народа — апелла, значительную часть дел решал аристократичный сенат — герусия, подлинная же власть принадлежала коллегии эфоров, избираемых на недолгий срок, но имевших почти неограниченные полномочия. Сначала эфоры были демократическим по духу учреждением — на эту должность мог быть избран любой, но постепенно количество реально допускавшихся к ней лучших семейств сокращалось.

Ну а главное Спарта, практически единственная в Греции, сохранила историческую традиционную царскую власть, — ею правили два царя из родов Агиадов и Еврипонтидов, выполнявшие роль военных вождей и сакральных жрецов. До полновластия им было, конечно, далеко, а реальные правители государства — эфоры, старались держать два рода в постоянной вражде, но все-таки мистическое значение монархии в Лакедемоне было удержано. Этим и воспользовался царь Леонид при совершении своего знаменитого подвига. Предсказание Дельфийского оракула гласило:

Либо великий и славный ваш град чрез

мужей-персеидов

Будет повергнут во прах, а не то —

из Гераклова рода

Слезы о смерти царя пролиет Лакедемона

область.

(Herod. Hist. VII. 220)

Леонид сознательно шел сам и вел свое небольшое войско на жертву, отобрав в него исключительно взрослых мужчин, уже оставивших после себя сыновей, а потому нуждавшихся лишь в высшей услуге государству — героической смерти. Фермопильское сражение было не столько мужественным подвигом воинов, преградивших врагу дорогу (в этом смысле, оно, как известно, оказалось неудачным), сколько сакральным жертвоприношением царя за свой народ, и в этом смысле, безусловно, увенчалось успехом.

Только Спарта была той моральной силой, которая могла бросить вызов могущественной Персидской империи, рассматривавшей Элладу как беспокойную, бунтарскую собственную окраину. Большинство эллинов считали, что та или иная форма подчинения персам сулит немалые экономические выгоды, а потому не слишком рвались сопротивляться. В Афинах отчаянно боролись антиперсидская и проперсидская партии, причем к последней принадлежали могущественные аристократы Алкмеониды — народные слухи утверждали, что даже после победы греков в Марафонской битве Алкмеониды дали врагам знак щитом, чтобы те поспешили высадиться у города.

Одна лишь Спарта вообще не рассматривала возможности подчинения восточной империи. Персидских послов, потребовавших «земли и воды», сразу же сбросили в колодец и предложили принести царю землю и воду оттуда. Впрочем, и среди спартанцев имелись определенные персофильские настроения, но на уровне частных лиц, в основном связанных с царскими родами.

На сторону персов перешел и стал царским сатрапом отстраненный царь Демарат, а возглавлявший греков в ходе персидских войн спартанский регент Павсаний, победитель при Платеях, в итоге запутался в интригах с персами так, что был осужден эфорами.

В поисках спасения он припал к алтарю храма Афины Меднодомной, пытаясь воспользоваться правом убежища, но пришедшая к храму его мать Феано первая положила у дверей святилища кирпич — предатель был замурован и умер от голодного истощения.

Павсания сгубил тот же порок, который, как и предсказывал заранее Тиртей, однажды сгубил и всю Спарту — корыстолюбие. Все Ликургово законодательство было заточено под то, чтобы не дать имущественному неравенству разорвать ряды общины равных и подорвать ее единство. Спартиатам было запрещено заниматься любыми приносящими выгоду предприятиями, были запрещены под страхом смерти золотые и серебряные деньги. Внутри Спарты в ходу были очень неудобные и громоздкие железные бруски, сколько-нибудь приличная сумма которых сразу становилась видна всем окружающим.

Вопреки широко распространенному мифу, спартанцы не практиковали «ксенеласию», то есть регулярные изгнания иностранцев, но их государство было очень закрытым. Себе Спарта оставляла власть, пользоваться же денежными выгодами спартанского порядка предоставляла союзникам, прежде всего — Коринфу.

Однако низость человеческой природы брала свое. Аристотель видел в идеале абсолютной бедности главную стратегическую ошибку Ликурга, который сделал государство «бедным денежными средствами, а частных лиц корыстолюбивыми». Все сколько-нибудь значительные спартанские военачальники, выйдя на международную арену, немедленно оказывались коррумпированы.

Павсаний, какое-то время бывший самым могущественным человеком в Греции, стал брать деньги у персов. Царь Плистоанакт и эфор Клеандрид были подкуплены Периклом во время похода на Афины в 446 году (когда афиняне обнаружили в отчете Перикла пробел в десять талантов, на вопрос, куда потрачены деньги, стратег ответил: «На нужное дело»). Победитель Афин Лисандр превратил свое положение самого сильного человека в Греции в источник непрерывного обогащения. Его соратник Форак был казнен эфорами за присвоение денег. Гилипп, сын вышеупомянутого Клеандрида, прославивший себя разгромом афинян на Сицилии, оборудовал себе дома специальный тайник, в котором хранились золото и серебро. Когда у него нашли 300 талантов, он был вынужден бежать из Спарты, в которой был приговорен к смерти. Каждый влиятельный спартиат старался заполучить пост гармоста — могущественного спартанского наместника в других полисах. Гармосты чудовищно обогащались за счет подчиненных городов и создавали тайные «счета» у посредников — менял и торговцев.

Ксенофонт, ученик Сократа, так влюбленный в Спарту, что предпочел ее своему отечеству Афинам, писал с горечью в своей «Лакедемонской политии»: «В прежнее время лакедемоняне предпочитали жить скромно, дома, в союзе с согражданами, чем быть наместниками по городам и развращаться лестью. В прежнее время они боялись показать деньги, а теперь некоторые даже гордятся своими приобретениями. В прежнее время для того и не допускались иностранцы и запрещалось выезжать гражданам, чтобы у