От Спарты до Византии - Егор Станиславович Холмогоров

государственных должностей — магистратур, то римляне отдавались государственной деятельности с полной самоотдачей. Тем более что личная религия римского патрициата была своеобразным историческим культом предков. Особым правом патриция (человека, у которого есть предки) было право на восковые маски предков, которые выставлялись на всеобщее обозрение во время похорон кого-то из знатных членов рода. Глядя на эти маски, передававшие портретное сходство со всем натурализмом, каждый римлянин мог оценить — сколь древен, славен и велик был род того или иного человека.

Римляне не тратили времени и фантазии на то, чтобы развивать свою мифологию, искусство, устраивать олимпиады, и достаточно поздно и неохотно взялись писать стихи. В большинстве областей культуры дарования римлян были весьма ограниченными. Их всепоглощающей страстью был сам Рим, его величие и сила. Римляне первые в истории создали последовательную историческую мифологию, первыми поставили в центр своего самосознания не космос, а полис. Там, где греки сочиняли рассказы про Леду и Лебедя, про Геракла и Авгиевы конюшни и не могли разобраться, мифом был афинский царь Тесей или реальностью, там римляне создали развитое историческое предание, которое и было единственным для них интересным мифом.

«В центре его стояли не боги, не космос, не человечество, а Рим, римский народ, его история, в которой неразрывно переплелись божеское и человеческое и которая была нормативом того, что есть и должно быть. В отличие от народов, мифологизировавших историю, римляне историзировали мифологию... История Рима, города, возникшего по предначертанию богов, организованного по подсказанным богами законам, такова была идея римского мифа», — отмечала Е. М. Штаерман (Штаерман 1975: 47–48).

Римское мировидение было, таким образом, мировидением Осевого Времени, но только там, где другие народы искали разрешения вечных вопросов бытия на пути религиозной метафизики, там римляне попытались решить вопрос оружием и человеческой доблестью. Герой, посвящающий жизнь или жертвующий жизнью ради величия Рима, вот образ «философа» и «пророка», как он виделся в Лациуме. Там, где грек побеждал в состязании, там римлянин предпочитал победить в битве — в культурной перспективе это, несомненно, был шаг назад от характерного для греков нелетального агона, но в политической области это было шагом вперед (или, по крайней мере, казалось таковым до времени).

Естественно, что народ с такой колоссальной энергией и уверенностью в благодетельности создаваемого им политического порядка, народ, в котором каждый частный человек со всей предприимчивостью стремился служить res publca и совершенствовать в себе гражданские добродетели, был обречен стать на долгое время попросту непобедимым.

В отличие от Спарты, Рим никогда не был гиперколлективистским обществом. Напротив, это было полисное общество, уважавшее частного человека, если он хорошо служит Отечеству. Идеалом римлянина навсегда остался Цинциннат, которого прямо от плуга призвали к власти диктатора, чтобы разбить врагов, и который после победы вернулся назад к своему хозяйству. Впрочем, никогда нельзя забывать, что реальный исторический контекст деятельности Цинцинната был тесно связан с борьбой патрициев, на стороне которых выступал этот славный муж, и плебеев.

В Риме шла отчаянная борьба за аграрный закон, который стремились провести плебейские трибуны, предусматривавший раздел общественной земли — то есть земель, отнятых у побежденных врагов, между всеми гражданами. Сенаторская олигархия, к которой принадлежал и Цинциннат, противодействовала принятию этого закона, поскольку всеми благами завоеванных земель пользовалась именно она. Ager publicus составлял основу ее могущества. А посему консулы отменяли голосования, стремились постоянно собрать армию и увести ее из города — туда, где власть трибунов не имела силы. Олигархический режим поддерживался патрициями и зависимыми от них клиентами.

Даже внешние войны не вызывали у народа приливов патриотизма. Напротив, считавшие войну манипулятивным средством для приостановки нормального гражданского политического процесса и оружием усиления консульской власти, трибуны раз за разом запрещали воинский набор. А когда войска все-таки собирались, то, ссылаясь на их отсутствие, Сенат запрещал вносить законы.

В ходе этой борьбы совершенно одиозной для плебеев личностью стал Цезон Квинкций — блестящий представитель римской золотой молодежи, герой многих войн и отчаянный ненавистник трибунов и их аграрных проектов. «Он в одиночку сдерживал натиск трибунов и неистовство народа. Под его предводительством с форума нередко прогоняли трибунов, расталкивали и обращали в бегство толпу; сопротивлявшихся избивали и выгоняли, сорвав с них одежду...» — пишет Тит Ливий (Liv. III.11).

Трибуны привлекли Цезона к суду, добавив к обвинениям в хулиганстве еще и показания о том, что он в стычке толкнул некоего плебея, и тот упал, а затем умер. Цезона бросили в тюрьму, откуда патриции выкупили его за крупную сумму под поручительство, и он бежал в Этрурию.

«У отца Цезона безжалостно отобрали все деньги; распродав свое имущество, он довольно долго жил, точно в ссылке, в заброшенной лачуге где-то за Тибром» (Liv. III.13). Как звали отца Цезона? Его звали Луций Квинкций Цинциннат. Образ сенатора, почти нагим пашущего маленький клочок земли и живущего в лачуге — это не история о «простоте нравов», а драматический эпизод в фактически гражданской войне, раздиравшей тогда Рим.

Назначение Цинцинната диктатором встречено было плебеями без всякого энтузиазма и, в общем, скорее даже со страхом. «Сбежалась также большая толпа плебеев, смотревших на Квинкция без всякой радости и полагавших, что власть его чрезмерна, а сам он будет пострашнее этой власти» (Liv. III.26).

Победив врагов, Цинциннат вернулся в Рим, где своей властью обеспечил голосование, обвинившее в лжесвидетельстве Марка Вольсция Фиктора — того самого, который раньше обвинил Цезона в убийстве своего брата. После этого Цинциннат диктаторскую власть с себя сложил. Это произошло на 16-й день, хотя диктатора избирали на полгода. Но своими 16 днями Цинциннат распорядился в пользу своего сословия и против своих личных врагов весьма эффективно.

Двадцать лет спустя, совсем стариком, Цинцинната вновь назначили диктатором, с тем чтобы он расправился с вожаком плебеев Спурием Мелием. Мелия зарезали, как жертвенное животное, прямо перед толпой, несмотря на все его мольбы и призывы к народу. «Толпу, растерянную и взбудораженную случившимся, диктатор велел созвать на сходку, где объявил, что казнь Мелия законна, даже если тот и неповинен в стремлении к царской власти, ибо он не явился к диктатору по вызову начальника конницы» (Liv. IV.15).

Ставший в веках образцом истинного римлянина, Цинциннат не был ни лубочным крестьянином из легенд, ни простодушным солдатом. Это был уверенный в себе энергичный и безжалостный политик, служивший тому пониманию Рима, которого придерживалась сенатская аристократия. Этот принцип патрицианское меньшинство проводило с гораздо большей решительностью, нежели это делали аристократы Афин, и потому Рим гораздо дольше сопротивлялся примитивной демократизации, диктатуре плебса, в результате чего смог создать гораздо более эффективное политическое