От Спарты до Византии - Егор Станиславович Холмогоров

Каждое из учений Осевого Времени видело этот переход по-разному, но вот что интересно — вплоть до явления Христианства каждое из этих учений было высоко политизированным, усматривало именно в реорганизации гражданского общежития определенную дорогу к иным мирам.

Вспомним, какую роль сыграло в Китае конфуцианство; вспомним, что буддизм долгое время опирался на военное сословие кшатриев и власть династии Маурья; что два величайших греческих мудреца, Платон и Аристотель, учили о государстве, то есть полисе; что еврейские пророки предлагали средства нравственного очищения «избранного народа» как религиозно-политической организации. По логике Осевого Времени, путь к священному может быть открыт только через упорядочение мирского и его выстраивание по определенным идеальным образцам.

Как отмечает Ш. Эйзенштадт, общим для имперских и феодально-имперских цивилизаций Осевого времени «было восприятие посюстороннего мира в целом и политической сферы в частности как арены, где может быть осуществлена попытка соединить трансцедентное и земное, т. е. где можно достичь спасения» (Айзенштадт 1997: 25).

В итоге все многообразие политических форм Осевого времени свелось к двум. Либо перед нами священная Империя, как в Китае, Индии, Персии, Риме, позднее арабском Халифате, религиозный и социальный центр которой, чаще всего связанный с ролью императора, является своеобразной точкой связи неба и земли. Либо перед нами греческий и раннеримский полис, то есть свободный союз рабовладельцев.

Вот как объясняет связь генезиса греческого полиса с железным веком историк А. И. Зайцев: «В Греции железо становится сравнительно дешевым и начинает преобладать над бронзой при производстве оружия и важнейших орудий около 1000 г. до н. э. Использование железных сельскохозяйственных орудий резко поднимает производительность труда в сельском хозяйстве. С другой стороны, намного упала стоимость максимально эффективного при тогдашнем уровне техники и общественной организации оружия — набора вооружения тяжелого пехотинца-гоплита. В итоге рядовой общинник оказался способным приобрести это вооружение на доходы с земельного участка, обрабатывавшегося его семьей при помощи рабов. Так у коллектива привилегированных землевладельцев появилась возможность, используя новое оружие и новую тактику фаланги гоплитов, создать военную силу, способную держать в повиновении превосходящее число безоружных рабов и неграждан и отстоять общину от посягательств извне... В результате около 800 г. до н. э. в Греции (а вскоре, видимо, также и в Италии) появляются первые полисы. На какое-то время военная мощь оказалась совместимой со сравнительно слабым государственным аппаратом, с отсутствием слишком резкого неравенства внутри сравнительно широкого привилегированного гражданского коллектива...» (Зайцев 2000: 59–60).

Железное оружие позволяло одному держать в рабстве многих, а это открывало путь к господству и для частного человека. Рабы и илоты могут обеспечить человеку досуг, который он может потратить на культурное развитие и соперничество с другими людьми, как это и делали греческие рабовладельцы в период культурного подъема Эллады.

Эта особенность военной организации создавала в греческих полисах достаточно специфичную ситуацию — возможность ведения свободной частной жизни и преобладание соревновательного аспекта в отношениях между членами одного общества над солидарным («агональный» характер греческой цивилизации). Именно эта частная свобода, возможность быть в некотором смысле собственным символическим центром мира, была основным условием создавшего эллинскую цивилизацию «греческого чуда».

Не столько демократический строй, сколько уважение к частной жизни лежали в основе греческого социального мировоззрения: «Основным началом демократического строя является свобода... - говорится в знаменитой «речи Перикла» у Фукидида. — А одним из условий свободы является — по очереди быть управляемым и править... Второе начало — жить так, как каждому хочется». «Предоставление свободы каждому жить по его желаниям», как отмечает Аристотель, характерно не только и даже, может быть, не столько для греческих демократий, сколько для тираний.

Античный «частный человек» был, если так можно выразиться, «священным царем» для самого себя и для своих рабов. Именно отсюда столь важная, символическая роль рабства для греков и римлян — гораздо более существенная, чем реальный вклад рабов в экономику. Рабовладение было не только средством обеспечения экономической независимости для благородного досуга, но и своеобразной метафизической миссией человека античности. Господин может направлять раба, значит, рабство душеполезно для обоих. Эллинский рабовладелец был «путем» и для себя, и для своих рабов.

Атмосфера «греческого чуда» в ее первозданном виде могла сохраняться сравнительно недолго. Греки могли защитить себя от купавшейся в золоте персидской монархии, могли проникать в нее как наемники, но по-настоящему конкурировать с нею они не могли. В войне за гегемонию в Элладе Афины, Спарта и Фивы попросту истощили друг друга, и в итоге недолгий расцвет классической Греции сменился эпохой эллинизма, когда Македонские цари, усвоив греческую военную технику и начатки цивилизации, создали, однако, монархию восточного образца и за счет этого синтеза сокрушили Персидскую империю.

На какое-то время эллины стали хозяевами почти всего Средиземноморья. И сформировалась своеобразная система масштабного и паразитического эллинства. В фактических рабов и данников греков были превращены не отдельные люди, а уже целые древние царства и народы. Посреди старинной восточной социальной структуры были разбросаны греческие полисы, с их эллинским образом жизни и частной свободой, только расцветшей от утраты свободы политической. В эпоху эллинизма начался удивительный синтез восточной священной монархии и эллинской полисной свободы. Александр Македонский, Птолемей, Селевк Никатор, Деметрий Полиоркет и многие другие были священными царями для покоренных варваров и... героями для эллинов, подобными победителям олимпийских игр и мусических состязаний. Именно героическое начало служило тем мостом, который позволял полису и империи на востоке сосуществовать в режиме взаимодополнения.

Впрочем, сосуществование это было весьма недолгим, поскольку с Запада уже надвигался новый народ, который, как и греки, обладал преимуществом полисного устройства, но по своему политическому таланту, военной организации и целеустремленности превосходил и греков, и персов, и любые другие народы. Речь, понятно, о римлянах, ставших любимыми сынами Железного века.

Путь Цинцинната

Римляне, как и греки, были частными рабовладельцами, полностью разделявшими античный взгляд на раба и господина. Но ячейкой господства для них был не «ойкос», домохозяйство, как для греков, а семья, familia. Подлинным центром мироздания для каждого римлянина был pater familiae, патриарх большой семьи, наследовавший поколениям и поколениям своих великих предков. В фамилию включались не только рабовладелец и рабы, но и сыновья, внуки, племянники, наемные работники и, наконец, «клиенты», бедные граждане, отдавшиеся под покровительство «патрона» и за это обязанные ему преданно служить.

Соответственно, и римская политическая система была гораздо более патриархальной и устойчивой. В ней не было непрерывного политического мельтешения, характерного для политической жизни греческих государств, причем не только демократических, но и олигархических.

Римом управлял Сенат — собрание глав самых могущественных фамилий. Поскольку пропуском в Сенат служило исполнение