Бразилия. Страна будущего - Стефан Цвейг

и государственных властей постепенно удается навести какой-никакой порядок в вопросах морали. Но в одном отношении вся колония оказывает ожесточеннейшее сопротивление – в отношении рабства: с 1500 до почти 1900 года эта проблема стоит в Бразилии острее всех других. Земля нуждается в руках, а рук не хватает. Немногочисленных переселенцев недостаточно для выращивания сахарного тростника и работы на engenhos – примитивных производствах; да и не для того все эти авантюристы и конкистадоры пришли в далекие тропики, чтобы теперь орудовать мотыгой и лопатой. Им охота быть господами, и они прекрасно устраиваются: ловят туземцев, как зайцев, и под угрозой кнута заставляют их работать на износ; раз здешняя земля, как заявляют колонисты, принадлежит им, всё, что живет на ней и под ней, включая этих двуногих зверей с коричневой кожей,– тоже их. Если один загнется на непосильной работе, они отправятся на молодецкую caça al branco[40] и изловят горстку новых, да еще и упьются азартом охоты.

Против этого удобного подхода активно выступают иезуиты, поскольку порабощение и опустошение бразильской земли входит в резкое противоречие с их далеко идущими, тщательно продуманными планами. Нельзя допустить, чтобы колонисты превращали местных жителей в скот, так как основная задача – приучить темный народ к религии и к земле, дать ему будущее. Каждому свободному индейцу, считают иезуиты, нужно прививать оседлый, цивилизованный образ жизни. До сих пор в интересах колонистов было бесконечно стравливать племена между собой, чтобы те поскорее перебили друг друга и можно было по дешевке покупать пленных; иезуиты же, напротив, стремятся враждующие племена примирить и, используя громадное пространство, изолировать путем расселения. Для них индейцы – будущие бразильцы и обращенные христиане – представляют собой, возможно, главную ценность этой земли, ценнее тростникового сахара, красного дерева и табака, ради которых их гнобят и истребляют. Братья-монахи хотят использовать этих не сформированных пока людей как богом данную подпитку для местной почвы подобно тому, как они использовали плоды и растения, привезенные из Европы, – а не смотреть, как те чахнут и дичают. Они прямо требуют у короля свободы для индейцев: согласно их видению, в Бразилии грядущего не станет разделения на белых господ и цветных рабов, а будет только единый свободный народ, живущий на свободной земле.

Даже депеша от короля и личный монарший указ теряют повелительную силу, если изданы за три тысячи миль отсюда, и горстка священников, половина из которых неустанно разъезжает по стране, выполняя миссионерский долг, бессильна против своекорыстной воли целой колонии. Чтобы спасти хотя бы часть коренных жителей, иезуитам приходится идти на компромиссы в вопросах, касающихся рабства. Они разрешают обращать в него пленных, захваченных в ходе «праведных» войн (то есть оборонительных войн против местных племен), и, естественно, это допущение порождает самые расплывчатые и произвольные толкования. Более того, чтобы их не обвинили в том, что они препятствуют стремительному развитию колонии, иезуиты вынуждены дать добро на ввоз африканских негров; даже эти просвещенные, гуманистически настроенные люди не могут в полной мере уйти от мировоззрения своей эпохи, в рамках которого негр-раб – такой же предмет купли-продажи, как шерсть или древесина. В те годы в Лиссабоне – а это европейская столица – уже обитают десять тысяч чернокожих рабов; на каком же основании лишать привычной рабочей силы колониальную страну? Даже сами иезуиты не гнушаются приобретать негров; совершенно невозмутимо Нобрега сообщает, что купил для коллегиума[41] трех рабов и несколько коров. Однако принципа, что бразильские туземцы не дичь для любого залетного авантюриста, иезуиты придерживаются твердо; они защищают каждого из крестников, и именно нравственная непреклонность, с которой они борются за права коричневых бразильцев, их и погубит. Ничто так не осложняло положение иезуитов в Бразилии, как их упорствование в замысле, согласно которому страна должна быть заселена и одушевлена свободными людьми; с болью один из братьев признает: «Мы жили бы гораздо спокойнее, если бы сидели себе в коллегиумах и ограничивались только религиозным служением». Но не зря основатель их ордена – бывший солдат: он воспитывал учеников в духе борьбы за идею. И они утверждали всей своей жизнью эту идею – идею Бразилии.

Тут Нобрега показывает себя великолепным стратегом: задумывая обустройство будущего государства, он сразу нащупал правильную исходную точку, от которой следовало отталкиваться. Вскоре после приезда в Баию он открыл там первую школу и вместе с прибывшими следом братьями совершил множество трудных, изматывающих путешествий, исколесив все побережье от Пернамбуку до Сантуса, где основал Сан-Висенти. Он искал подходящее место для главного коллегиума – интеллектуального и духовного центра, влияние которого со временем должно было проникнуть в каждый уголок страны,– и никак не мог его найти. На первый взгляд трудно понять этот кропотливый, вдумчивый поиск идеальной точки для базы иезуитов. Почему бы не разместить штаб в Баие – в столице, где расположены резиденции губернатора и папского епископа? Но именно здесь впервые проявляется подспудный конфликт, который со временем перерастет в открытую и даже насильственную борьбу. Орден Лойолы не желает разворачивать деятельность под государственным и даже под папским контролем; с самого начала иезуиты в Бразилии преследуют более амбициозные замыслы и цели, чем просто поучать, помогать, выполнять приказы короны и курии – словом, быть орудием колонизации. Для них Бразилия – это решительный эксперимент, первая проверка жизнью их организационного потенциала, и Нобрега говорит без обиняков, что esta terra é nossa emprêsa[42], подразумевая: мы ответственны за ее решение перед Богом и людьми. Но ответственность сильный человек предпочитает нести в одиночку. Без сомнения, иезуиты – и это как раз причина скрытого недоверия, которое с самого начала и на протяжении столетий сопровождает их деятельность в Бразилии, – лелеяли здесь сокровенную, не вполне очевидную окружающим цель. Сознательно или бессознательно они стремились не просто благоустроить очередную португальскую колонию, ничем не отличающуюся от множества других, а создать теократическое общество, уникальное государственное образование, свободное от власти денег и силы, – впоследствии нечто подобное они попытаются реализовать в Парагвае. С первого дня они желали выковать из Бразилии нечто небывалое, новое, такое, что послужит примером другим; и эта новаторская концепция рано или поздно должна была войти в противоречие с меркантильными феодалистскими замашками португальского двора. Уж точно орден гнался не за тем, чтобы ради личных выгод подмять под себя Бразилию в административном или экономическом смысле – в чем их часто обвиняли противники.

Но то, что иезуиты жаждали большего, чем только проповедовать в Бразилии Евангелие, и, в отличие от других религиозных орденов, преследовали