Бразилия. Страна будущего - Стефан Цвейг

здесь иные, более далеко идущие цели, с самого начала ощущали и правительство, которое следило за ними с потаенным недоверием и при этом охотно пользовалось плодами их трудов, и курия, которая не намерена была делить духовную власть с кем бы то ни было еще, и колонисты, которым братья-монахи мешали беззастенчиво разорять здешнюю землю. Иезуиты не желали ничего зримого; они хотели воплотить в жизнь духовный, идеалистический – а следовательно, недоступный для понимания современников – принцип, и именно поэтому с самого начала сталкивались с противодействием, которому в конце концов вынуждены были уступить: их изгнали из земли, в которую они, вопреки всему, успели заронить плодотворное семя. Таким образом, поиски Нобреги имели глубокий смысл: желая как можно дольше избегать конфликта интересов, он хотел разместить свой Рим, свою духовную столицу подальше от резиденций губернатора и епископа; только там, где он имел бы возможность действовать без помех и надзора, мог осуществиться тот постепенный и трудоемкий процесс кристаллизации, который ему грезился. Перемещение духовного центра с побережья вглубь страны давало массу преимуществ как в географическом отношении, так и в плане катехизации. Это был идеальный плацдарм – перекресток дорог в континентальной части Бразилии, защищенный горами от пиратских нападений с моря и вместе с тем расположенный, с одной стороны, недалеко от океана, а с другой, поблизости от туземных племен, которые нужно было вовлечь в процесс цивилизации и из кочевого состояния перевести в оседлое.

Выбор Нобреги падает на Пиратининью, нынешний Сан-Паулу, и впоследствии сама история подтвердила гениальность этого интуитивно принятого решения, поскольку промышленность, торговля, предпринимательство – всё продолжает стремиться сюда даже несколько столетий спустя. На том самом месте, где 24 января 1554 года Нобрега с помощниками строят paupérrima e estreitíssima casinha[43], сегодня бурлит современный город с небоскребами, заводами и многолюдными проспектами. Место Нобрега выбирает отличное. Климат на плоскогорье умеренный, земля плодородная и богатая, рядом расположен порт, а по рекам можно выйти ко всем крупным водным артериям – к Паране, Парагваю и далее к Ла-Плате; отсюда миссионерам удобно выдвигаться в любую сторону, к любому племени, чтобы окормлять жителей ближних и дальних рубежей страны. Кроме того, вблизи этого маленького поселения пока что нет ни одной колонии degredado, а значит, отсутствует их разлагающее влияние; сами же колонисты быстро завоевывают симпатии соседних племен благодаря небольшим подаркам и хорошему обращению. Без большого труда священникам удается собрать местных жителей в маленькие aldeias[44] – хозяйственные объединения, которые во многом напоминают нынешние русские колхозы; и вот Нобрега уже сообщает: «Vai-se fazendo uma formosa povoação»[45]. Сам орден пока что не имеет обширных земельных владений – они появятся позже,– и поначалу скудость средств тормозит развитие коллегиума. Тем не менее подготовка новых братьев – как белых, так и цветных – идет полным ходом, и вскоре, освоив местный язык, они начинают в качестве missões volantes[46] разъезжать от племени к племени, стараясь прививать кочевникам оседлый образ жизни и христианскую веру. Так создается важный опорный пункт – первая escola para muitas nações de índios[47], – и между миссионерами и местными племенами вскоре возникает вполне искреннее чувство солидарности; при первом же нападении бродячих шаек именно новообращенцы под началом вождя Тибирисы отбивают атаку, сражаясь доблестно и самоотверженно. Начинается грандиозный эксперимент по организации новой нации под внешним духовным руководством, который позже получит уникальное воплощение в Парагвае, где иезуиты создадут собственную республику.

Постройка нового населенного пункта – большой шаг вперед и в национальном плане. Нобреге удается поймать баланс, необходимый для будущего государства. Если ранее Бразилия, в сущности, представляла собой лишь узкую полоску побережья с тремя-четырьмя портовыми городами на севере, которые торговали преимущественно экзотическими товарами, то теперь вовсю начинается освоение южных и внутренних районов страны. Постепенно скапливавшаяся энергия вдруг порождает качественный скачок, и страна начинает с любопытством и нетерпением познавать саму себя – свои рельефы и реки, ширь и глубину. Когда колонизация приняла упорядоченный характер и распространилась на внутренние районы страны, ранее заложенная идея начала облекаться в плоть и кровь.

Бразилии всего-то лет пятьдесят, и после бессознательных зародышевых телодвижений она наконец начинает проявлять признаки действительно разумной, самостоятельной жизни. Дают о себе знать первые результаты организованной колонизации. Сахарные плантации Баии и Пернамбуку, хотя и обрабатываются по-прежнему примитивно, приносят значительную прибыль. Всё чаще к здешним берегам пристают корабли, чтобы забрать сырье и обменять его на товары; тех, кто рискует плыть в такую даль, пока что немного, и в книгах вряд ли удастся найти рассказ об этом обширном континенте. Но именно нерешительность и спорадичность, с которыми колония вступает в мировую торговлю, в конечном счете оборачиваются для Бразилии благом, поскольку ничто не мешает ей развиваться естественным путем. В эпоху завоеваний и порабощений оставаться незамеченной и нежеланной – большая удача для страны; сокровища, которые обнаружил Альбукерке в Индии и на Молуккских островах, добыча, привезенная Кортесом из Мексики и Писарро из Перу, счастливым образом отвлекают от Бразилии внимание и алчность других народов. «Страна попугаев» до сих пор считается quantité négligeable[48] и ни свою метрополию, ни другие особо не заботит.

Поэтому, когда 10 ноября 1555 года в заливе Гуанабара появляется небольшая эскадра под французским флагом и на один из островов высаживается пара сотен человек, военного конфликта не происходит. Де-факто в чужие владения французы не вторгаются. Рио-де-Жанейро – тогда еще не город, а хорошо если деревушка. Тут и там разбросаны несколько хижин, в которых нет ни солдат, ни чиновников португальского короля, и необычный авантюрист, который поднимает здесь флаг, совершает свой дерзкий рейд совершенно невозбранно, не встречая никакого сопротивления. Родосский рыцарь[49] Николя Дюран де Вильганьон – неоднозначная, но весьма обаятельная фигура: наполовину пират, наполовину ученый, плоть от плоти эпохи Возрождения. За несколько лет до этого он доставил Марию Стюарт из Шотландии ко французскому двору, не раз отличался в сражениях, пробовал себя в разных видах искусств. Ронсар восхваляет его, а двор опасается: этот непредсказуемый, подвижный, как ртуть, дух не терпит никакой упорядоченной деятельности и презирает лучшие должности и высшие звания, желая лишь свободно и беспрепятственно следовать своим нередко фантастическим прихотям. Гугеноты считают его католиком, католики – гугенотом. Никто понятия не имеет, какой цели он служит, да и сам он, возможно, не знает о себе ничего, кроме того, что он хочет совершить нечто великое и особенное, что-то такое, чего никто до него не совершал, какой-то безумный,