Следователь Верховного трибунала - Даниил Маркович Руднев

Стучка дал понять, что он еще не кончил.

— Мы устанавливаем, что имело место восстание с целью ниспровержения Советской власти, — продолжал он так же тихо, будто прислушиваясь к чему-то. — Такое обвинение мы предъявляем левым эсерам. Эти обвинения, повторяю, находятся в полном согласии с фактами. Но что скажут на суде обвиняемые?

— Невозможно отрицать явное! — сказал Шейнкман.

Кингисепп поддержал его:

— Если потребуется, мы позовем в свидетели всю Москву!

Стучка перевел взгляд с одного на другого, потом медленно вытянул из внутреннего кармана пиджака сложенную вчетверо бумажку, развернул и прикрыл широкой ладонью.

— Это я получил от комиссара Латышской дивизии товарища Петерсона! Разведчик Вилис Вийтинь из второго полка был задержан мятежниками в районе Чистых Прудов и отведен в особняк Морозова, который уже находился под нашим обстрелом. В штабе отряда Попова Вилиса Вийтиня допрашивали Карелин, Камков и другие лидеры восстания. Они предложили ему свободу, если он даст честное слово, что доставит в комитет латышских полков письмо. Вийтинь согласился, и его отпустили. Он передал письмо товарищу Петерсону...

Стучка снял с бумажки ладонь.

— На письме печать их Центрального Комитета, так что это официальный документ! И вот что в нем говорится: «Центральный Комитет левых социалистов-революционеров категорически заявляет, что ни к какому захвату власти он не стремится». Иными словами, никакого восстания с целью ниспровержения власти не было. Думается мне, товарищи, что левые эсеры собираются выдвинуть эту версию против наших обвинений...

— Но опровергнуть эту версию нам ничего не стоит, — горячо сказал Шейнкман.

Стучка предостерегающе поднял палец.

— Мы имеем дело с бесчестными и мерзкими демагогами. Они станут взывать к своим заграничным друзьям, а среди тамошних социалистов найдется немало охотников представить левых эсеров жертвами большевиков...

Стучка подул в пушистые усы и, взглянув исподлобья на своих коллег, сказал, обращаясь к Шейнкману:

— Яков Семенович, допросите Марию Спиридонову... что-то она теперь скажет о мятеже...

Левая эсерка № 1 Мария Александровна Спиридонова, задержанная в Большом театре вместе со всей фракцией, содержалась на кремлевской гауптвахте. Ей отвели отдельную комнату, разрешили получать передачи, она могла принимать друзей, гулять по Кремлю, под охраной, естественно. Кингисепп следил за тем, чтобы Спиридонову зря не раздражали, все знали, что она психически крайне неустойчива, порой казалась просто невменяемой. Узнав, что мужской караул стесняет Спиридонову, Кингисепп попросил военный комиссариат прислать женщин-красноармеек. Кингисепп старался увещать коменданта Кремля Павла Малькова, которого Спиридонова своими непомерными требованиями просто изводила. Особая Следственная комиссия разрешила Спиридоновой совместные прогулки с Саблиным. Мальков после очередной стычки со Спиридоновой приказал выводить их гулять поодиночке, он, мол, не намерен потакать всяким капризам. Однако Кингисепп напомнил Малькову, что на сей счет существует постановление комиссии, и он обязан его выполнять. Одним словом, обращались со Спиридоновой весьма мягко.

Шейнкман предвидел, что допрос Спиридоновой будет трудным, она упряма, находчива, искушена в спорах, от нее можно ожидать скандалов, истерик, провокаций... Войдя в комнату, где содержалась Спиридонова, Шейнкман увидел невысокую, хрупкую женщину с гладко причесанными волосами и бледным лицом. На Спиридоновой было длинное платье, на шее на черном витом шнурке висело пенсне. Узнав, что Шейнкман член правительственной комиссии, которому поручено допросить ее, Спиридонова снисходительно кивнула на стул.

Шейнкман начал с вопроса об ответственности ЦК левых эсеров за убийство Мирбаха.

— Я состою членом Центрального Комитета партии левых эсеров, — мирно ответила Спиридонова. — ЦК принял постановление убить германского посла графа Мирбаха в осуществление нашего плана расторжения Брестского мирного договора. Центральный Комитет выделил из своих членов «тройку» с диктаторскими полномочиями. «Тройка» и занялась осуществлением плана. Остальные члены ЦК никакого касательства к этому не имели.

— Кто входил в эту группу? — спросил Шейнкман.

Спиридонова вскинула на нос пенсне:

— Фактически всем делом ведала я одна. Блюмкин действовал по моему поручению.[5]

Было очевидно, что Спиридонова хочет всю вину за убийство Мирбаха взять на себя.

Когда Шейнкман перешел к событиям 6—7 июля 1918 года в Москве, Спиридонова изрекла:

— Ни в одном постановлении Центрального Комитета план свержения большевистского правительства посредством восстания не намечался. Все происшедшее было актом самозащиты нашего ЦК!

Спиридонова вызывающе смотрела на следователя, ожидая возражений, и готовая тут же возразить в свою очередь. Но Шейнкман не дал втянуть себя в перепалку. Он продолжал ставить конкретные вопросы.

— Если ваш ЦК не планировал восстания, то для чего понадобился захват главного телеграфа?

Спиридонова, краем глаза следя за тем, насколько точно следователь записывает в протокол ее слова, ответила:

— Думаю, что телеграф понадобился для осведомления страны об убийстве Мирбаха...

— И чтобы вызвать мятеж в других городах, — досказал Шейнкман.

— Если бы мы замышляли мятеж, — запальчиво возразила Спиридонова, — то разве отправилась бы я из отряда Попова на съезд одна, безоружная?

— Вас сопровождали броневик и вооруженные матросы... Это видел комендант Большого театра Стрижак!

Спиридонова не ответила, сделав вид, что погружена в свои мысли.

— С какой целью вы отправились в Большой театр? — продолжал задавать вопросы следователь.

— Для объяснения террористического акта и принятия ответственности за него перед лицом всех трудящихся и Интернационалом! — вскинув голову и сверкая глазами, отчеканила Спиридонова.

До этой минуты Шейнкман не возражал Спиридоновой, предпочитая слушать. Но тут не выдержал:

— Вот именно перед лицом всех трудящихся и Интернационалом вам придется держать ответ! За ту помощь, которую оказали англо-французским интервентам!

Спиридонова сжала кулаки.

— Я с негодованием отвергаю обвинение в вольном или невольном союзе нашего ЦК с английской, французской и всякой другой буржуазией...

С каждым словом Спиридонова распалялась все сильнее, голос ее перешел в крик, речь — в бессвязный набор фраз. Продолжать допрос не имело смысла.

Вернувшись в комиссию, Шейнкман ознакомил Стучку и Кингисеппа с результатами допроса.

— Вы оказались правы, Петр Иванович, — сказал Шейнкман, — левые эсеры составили свою версию: на них напали, они оборонялись! Ни в одном постановлении их ЦК восстание, мол, не намечалось, это наши с вами выдумки.

Стучка только подул в усы, он-то знал заранее, что скажет Спиридонова. Внимательно прочитав протокол ее допроса, Стучка оживился:

— Кое-что Спиридонова все же выболтала. — Он ткнул карандашом в подчеркнутые