Развод. (Не) вспоминай меня - Марина Ремарк

— Вера, — вздохнул он. — Ты всегда была слишком умной. И слишком"расчётливой" . Жаль, что ты тратишь свой талант на ложь.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Артём Викторович вчера ознакомился с этими документами, — тихо добавил он. — Лично.

Мои пальцы сжали край стола так, что ногти впились в ладони. Боль помогла не сорваться.

— Он потребовал отчета, — продолжал Виктор Павлович. — Он в ужасе. Он не может поверить, что женщина, которую он считал своей опорой, годами обкрадывала его семью. Он попросил меня… оградить его от твоего влияния. Он больше не хочет тебя видеть, Вера.

Я смотрела на него и видела не человека. Я видела механизм. Беспощадный. Смазанный десятилетиями власти.

— Он мне не верит? — мой голос едва не сорвался.

— Он верит фактам, Вера. Своим глазам. И своей памяти, которая по кусочкам возвращает ему истину. Он помнит, как ты требовала доли. Он помнит, как ты угрожала ему разводом и разделом активов. Он вспомнил тебя настоящую.

Я вспомнила Артёма в палате. Его требование «показать документы». Его холодный, ровный взгляд. Его чужой голос.

Отец отравил его. Окончательно. Сложил из осколков его памяти того монстра, который был ему нужен. И Артём поверил. Потому что ему нечем было крыть. У него не было своих воспоминаний, чтобы защитить меня.

— В связи с новыми обстоятельствами, — Виктор Павлович повернулся к миноритариям. — Совет директоров по флагманскому проекту «Речной» переносится. Нам нужно время, чтобы юристы Артёма Викторовича подготовили иск о признании сделок недействительными.

— На когда переносится? — быстро спросил представитель фонда.

— На четверг. Девять утра.

Я замерла.

Четверг.

Сегодня вторник. Вечер.

У меня не было месяца. У меня не было недель, чтобы докопаться до кипрских офшоров и найти конечную подпись свёкра.

У меня было три дня.

Всего три.

Когда я встала, свёкор тихо сказал мне в спину:

— У тебя есть три дня, Вера. Потом акционеры проголосуют без тебя.

Я не ответила.

Я вышла из зала. Я шла по стеклянным коридорам Сити, мимо панорамных окон, за которыми Москва горела миллионами безразличных огней. Я не видела людей. Не видела своего отражения в глянцевых стенах.

Я спустилась на парковку.

В машине было душно. Пахло дорогой кожей и моим собственным отчаянием. Я достала телефон. Дрожащими пальцами набрала номер Артёма.

Гудок. Второй. Третий. Четвертый.

— Абонент временно недоступен. Оставьте сообщение после сигнала.

Я отбросила телефон на соседнее сиденье.

Я смотрела в лобовое стекло. На серую бетонную стену парковки.

Центральная ложь была запущена. Она летела по венам холдинга, заражая инвесторов, юристов, друзей. И самое страшное — она заразила его.

«Ей нужны его акции».

Я закрыла лицо руками.

Я знала, что это капкан. И я знала, что в четверг я буду там.

Одна. Против всех.

Спину мне больше некому было прикрыть. Ну и пусть. Считать я всегда умела лучше многих в этой стране — и в четверг приду с цифрами, против которых им нечего будет сказать.

Глава 12. Артём

Глава 12. Артём

Глава 12. Артём

Я сидел в темноте. Больничная палата казалась мне тесным бетонным мешком. Тени от оконных рам ползли по полу, как серые пальцы, пытаясь дотянуться до моих ног. Отец ушел час назад. Он оставил после себя липкое чувство сомнения.

Я смотрел на свои руки. Большие. Жилистые. Сбитые костяшки. Я не узнавал их. В моей памяти, той, что осталась со мной, я был другим. Мягче. Проще. Я помнил, как этими руками я обнимал Веру в нашей первой квартире на Профсоюзной. Там пахло жареной картошкой и дешевым стиральным порошком. Там было тепло.

Теперь было холодно.

Холод шел изнутри. Он поднимался от самого живота, затапливал грудную клетку, оседал инеем на языке. Отец сказал, что она расчетливая. Сказал, что ей нужны мои акции. Что она манипулирует мной, пока я слаб.

Я хотел закричать, что это ложь. Но у меня не было аргументов. Моя память за последние три года была выжженной пустыней. Черным пятном. Пустотой. И в этой пустоте слова отца прорастали ядовитыми сорняками.

Я дотронулся до шрама на виске. Кожа там была тонкой, как пергамент. Под пальцами пульсировала жилка. Боль была тупой, изматывающей. Она напоминала о том, что я — инвалид. Не только физически. Я — инвалид сознания. Часть моей жизни просто стерта.

Я взял телефон. Экран обжег глаза ярким светом. Два пропущенных от Веры.

Я не ответил.

Я боялся. Боялся услышать ее голос и не понять, кто она мне на самом деле. Прекрасная незнакомка из прошлого или враг, затаившийся в настоящем? Мое тело тянулось к ней. Мои плечи все еще помнили тепло ее рук в зале реабилитации. Ту судорогу, что прошила меня насквозь.

Но разум... разум повторял слова отца.

Я открыл мессенджер. Переписка с Алисой. А. Ковач. Сотни сообщений. Смайлики. Фотографии каких-то графиков. И что-то еще. Слишком личное. Слишком близкое.

«Ты обещал, что мы закончим с этим в сентябре». «Я жду тебя в том же месте».

Я читал это как чужой сценарий. Я не помнил этих слов. Не помнил вкуса ее губ. Не помнил, зачем я это делал. И делал ли? Если верить отцу, Алиса была просто инструментом. А если верить Алисе — я забыл «нас».

Я встал. Ноги слушались плохо. Колени дрожали, но я заставил себя дойти до окна. Москва за стеклом была огромной и безжалостной. Огни Сити горели холодным синим пламенем. Там, в этих стеклянных башнях, решалась судьба моего холдинга. Судьба «Речного».

Я чувствовал, как внутри меня шевелится кто-то другой. Тот, прежний Артём. Тот, кто умел отдавать приказы. Тот, кто не сомневался. Этот человек был мне противен, но он был эффективен. Он был щитом против этой неопределенности.

Я снова посмотрел на телефон. Мне нужно было поговорить с ней. Прямо сейчас. Не видеть ее глаз — в них я тонул. Просто услышать голос.

Я нажал «записать сообщение».

Красный кружок мигнул. Мой пульс ускорился. Я слышал, как бьется мое сердце — где-то в самом горле.

— Вера, — начал я.

Мой голос прозвучал низко. Жестко. Слишком ровно. Это был не тот голос, которым я звал ее утром. Это был голос из того видения. Из фрагмента памяти, где я стоял спиной к женщине.

Я замолчал. Пытался сглотнуть ком, вставший