Развод. (Не) вспоминай меня - Марина Ремарк

— У вас есть только слова преданной жены и любовницы, — свёкор поправил галстук. — А у меня — пакет акций. И если Артём не здесь...

В этот момент дверь за моей спиной распахнулась. Тяжело. Громко. Стук металла о дерево эхом разнесся под высоким потолком.

Я не обернулась. Я замерла, боясь дышать. Я чувствовала, как по залу пронесся шепот. Инвесторы повскакивали со своих мест. Виктор Павлович застыл с открытым ртом, и стакан в его руке мелко задрожал.

Я медленно, очень медленно повернула голову.

На пороге, тяжело опираясь на трость, стоял Артём. На нем был серый костюм, который висел на нем чуть свободнее, чем раньше. Шов на виске багровел под светом ламп. Он дышал тяжело, прерывисто, будто пробежал все сорок восемь этажей пешком.

Он смотрел прямо на отца. Его взгляд был ровным, ледяным и абсолютно трезвым.

В зале повисла такая тишина, что было слышно, как гудит кондиционер.

Я не знала, чью сторону он пришел занять.

Глава 15. Артём

Глава 15. Артём

Глава 15. Артём

Я стоял на пороге и чувствовал, как паркет под тростью вибрирует от гула кондиционеров. Или это дрожали мои руки. В зале пахло страхом. Я знал этот запах. Я сам его сюда принёс три года назад, когда начал превращать людей в цифры.

Я смотрел на Веру. Она не двигалась. Бледная, тонкая, с той самой белой полоской на пальце, которая жгла мне глаза сильнее любого солнца. Она ждала удара. Я видел это по её выражению лица. Она ждала, что сейчас заговорит тот Артём, который списывал её как старую мебель.

Я сделал шаг. Трость глухо стукнула. Боль в виске была острой, пульсирующей. Она была мне нужна. Она напоминала, что я — один человек. Больше не было «того» и «этого». Была только лавина памяти, которая сошла этой ночью и оставила после себя выжженную землю.

— Артём! — голос отца разрезал тишину, как тупой нож.

Виктор Павлович поднялся. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас пошло пятнами. Он попытался улыбнуться. Это была та самая улыбка, которой он одобрял мои «правильные» решения. Решения, которые убивали во мне всё живое.

— Сынок, ты не должен был... Врачи же говорили. Тебе нужен покой.

Он шёл ко мне, раскинув руки, будто хотел спрятать меня от всех этих людей в дорогих костюмах. От Веры. От правды. Он хотел снова засунуть меня в тот туман, где я был удобным наследником с пустыми глазами.

— Я всё вспомнил, отец, — сказал я.

Мой голос прозвучал хрипло, но ровно. Я слышал, как за столом кто-то из инвесторов громко выдохнул. Вера вздрогнула. Её пальцы, сжимавшие край стола, побелели ещё сильнее.

Отец замер в двух шагах. Он быстро оглянулся на совет, на Алису, которая застыла у окна, как побитая собака. Потом снова на меня. В его глазах мелькнула искра — та самая, инстинктивная. Поиск лазейки.

— Конечно, — быстро заговорил он, понизив тон. — Конечно, ты вспомнил. И ты теперь понимаешь, как тебя подставили. Все эти схемы... эта женщина, Алиса... Она ведь специально, Артём. Медовая ловушка. Тебя использовали, сынок. Ты был жертвой. Ты просто запутался, а Вера воспользовалась твоей слабостью, чтобы...

Я смотрел на него и чувствовал тошноту. Он предлагал мне спасение. Золотой мост. «Скажи, что это не ты. Скажи, что тебя обманули. Вернись под моё крыло, и мы всё замнем».

Я перевёл взгляд на Веру. Она смотрела на меня в упор. В её глазах не было надежды. Там была только готовность к последней битве. Она верила отцу. Она верила, что я сейчас ухвачусь за эту ложь.

— Никто меня не использовал, — отчеканил я.

Я повернулся к председателю совета. Тот сидел, вцепившись в папку, и переводил взгляд с меня на отца.

— Моё имя — Артём Викторович Астахов. Я — акционер этого холдинга. У вас есть заключение экспертизы. Я дееспособен. И я требую зафиксировать моё право голоса. Прямо сейчас.

В зале зашелестели бумагами. Юристы Ирины закивали. Я чувствовал, как за моей спиной закрывается ловушка, которую отец строил годами.

— Мои тридцать пять процентов, — я смотрел прямо в глаза Виктору Павловичу. — Я голосую против сделки по «Речному». Против переуступки активов «Стройинвест-Прайму». Против всего, что ты здесь наворотил.

Отец пошатнулся. Его руки, тяжёлые, властные руки патриарха, вдруг мелко затряслись.

— Ты... ты не понимаешь, что делаешь, — прошипел он. — Ты уничтожаешь компанию. Ты уничтожаешь нас!

— Я уничтожаю твою ложь, — ответил я. — А компанию мы как-нибудь вытянем. Без прокладок и мнимых подрядов.

Я сел на свободный стул. Трость прислонил к колену. Висок стреляло так, что перед глазами плыли круги, но я не позволял себе закрыть глаза. Я должен был договорить.

Я посмотрел на Алису. Она смотрела на меня с вызовом, за которым пряталась пустота.

— Тебя никто не поил зельем, Алиса, — сказал я, и мой голос заполнил каждый угол зала. — И за руку в тот номер тебя никто не тащил. Ты знала, на что шла. Но и я знал.

Я снова повернулся к Вере. Самый сложный момент. Тот, где нельзя солгать.

— Отец прав в одном, Вера. Я вспомнил всё. Я вспомнил ту однушку на Профсоюзной, где мы обещали друг другу никогда не становиться такими, как он. И я вспомнил тот день, когда я назвал тебяресурсом .

Я произнёс это слово, и оно упало между нами, как кусок ржавого железа. Тяжёлое. Уродливое. Моё.

— Это не была «медовая ловушка». Это не был план отца. Это был я. Я сам открывал ту дверь. Я сам выбирал те слова. Я стал тем, кем стал, не потому что меня заставили. А потому что я позволил себе это.

Я видел, как у Веры дрогнул подбородок. Она ждала обвинений, ждала борьбы за акции, ждала холода. Но она не ждала этой правды.

— Я не прошу прощения, Вера. Просить его сейчас, здесь, перед всеми — это значит снова делать тебя инструментом. Снова использовать тебя, чтобы обелить себя. Я просто хочу, чтобы ты знала: я знаю, что я сделал. И я знаю, кем я был.

Я встал. Трость больно впилась в ладонь.

— Сделка отменена. Совет может продолжать, но мой голос зафиксирован. Вера Николаевна остаётся финансовым директором. У неё есть все полномочия для