Развод. (Не) вспоминай меня - Марина Ремарк

Я пошёл к выходу. Каждый шаг давался с трудом. Зал молчал. Отец сидел, обмякнув в своём кресле, и казался вдруг очень старым, жалким стариком.

Я остановился у самого края стола, рядом с Верой. Я не прикоснулся к ней. Не имел права.

— У тебя есть выбор, Вера, — тихо сказал я, так, чтобы слышала только она. — Я не слепой. Я видел, как твой врач смотрит на тебя. Ты можешь уйти к нему. Он хороший человек, он не ломал тебя десять лет. Ты имеешь на это право. А я... я просто буду доказывать. Не словами. Делом. Даже если на это уйдёт ещё десять лет.

Я вышел из зала, не оборачиваясь. Я слышал, как за спиной Ирина начала что-то говорить про протокол, как зашумели инвесторы. Я шёл по коридору, мимо панорамных окон, за которыми Москва горела холодным октябрьским золотом.

Я дошёл до лифтов, когда услышал быстрые шаги. Знакомый ритм.

Я обернулся. Вера стояла в нескольких метрах. Её волосы выбились из пучка, дыхание было сбитым. Она смотрела на меня так, будто видела впервые.

— Артём! — позвала она.

Я замер, привалившись к стене.

— Зачем? — спросила она. Голос дрожал. — Зачем ты это сделал? Чтобы спасти холдинг? Или чтобы я снова тебе поверила?

Я посмотрел на неё. В груди всё сжалось так, что стало трудно дышать. Это была моя жизнь, которую я сам превратил в руины.

— Я сделал это, потому что это единственное правильное решение, которое я принял за три года, — ответил я. — А ради чего именно...

Я замолчал, глядя в её глаза.

— Ты пришёл туда ради компании, Артём? — она сделала шаг вперёд. — Или ради меня?

Глава 16.

Глава 16.

Глава 16.

Я смотрела на него. Долго. Слишком долго для женщины, которая три года училась дышать без этого человека.

Лифт за моей спиной тихо звякнул, открывая створки. Пустое нутро кабины залило коридор мертвенным светом. Артём не шевелился. Он прислонился к стене, тяжело опираясь на трость, и в его глазах я видела ту самую нежность из нашей однушки.

Ту нежность, которую он забыл. И которую теперь вернул вместе с грязью, изменой и моим разбитым лицом в зеркале.

— Ради компании? — повторила я свой вопрос.

Голос не дрожал. Я гордилась этим. Каждой буквой, которая выходила из меня ровно, как цифры в годовом отчёте.

— Ради тебя, Вера, — выдохнул он.

Я закрыла глаза. На секунду мне захотелось шагнуть вперёд. Ткнуться лбом в его плечо. Почувствовать запах его парфюма — дорогого, мужского, надёжного. Сдаться.

Но я помнила другое. Я помнила, как он застёгивал запонки в то утро.

— Ради меня ты должен был вспомнить раньше, Артём, — сказала я. — До того, как я научилась жить в пустоте.

Я шагнула в лифт. Он дёрнулся, будто хотел пойти за мной, но трость соскользнула по гладкому мрамору. Он остался стоять.

— Вера!

— Мне нужно время, — я нажала кнопку первого этажа. — Неделя. Не звони мне. Не ищи. Если твоё «делом» — не просто слова, ты справишься.

Створки поползли друг к другу. Последнее, что я увидела — его бледное лицо и шов на виске. Мой нож памяти больше не был только моим. Теперь он резал нас обоих.

* * *

Следующие семь дней Москва казалась мне декорацией к чужому фильму.

Я работала. Много. Вгрызалась в документы «Речного» так, будто от этого зависела моя жизнь. Хотя, наверное, так оно и было.

Ирина звонила каждый вечер.

— Виктор Павлович отстранён, — сообщила она на третий день. Голос подруги звенел от сдержанного торжества. — Совет проголосовал единогласно. Миноритарии отозвали свои претензии к тебе. Они напуганы, Вера. Когда Артём выложил карты на стол, они поняли, под кого их подставляли.

Я слушала её, глядя в окно офиса на Сити. Там, внизу, ползли крошечные машины.

— А Алиса? — спросила я.

— Уволилась. Заявлением по собственному желанию. Ушла тихо, без скандала. Она передала мне папку. Там доказательства, что Виктор Павлович лично курировал переводы на «Стройинвест-Прайм». Она сдала его полностью, Вера. Палач оказался свидетелем.

Я промолчала. Мне не было жаль Алису. Но и ненависти больше не осталось. Она была ресурсом. Таким же, каким была я. Просто её срок годности истёк быстрее.

— А Артём? — этот вопрос я задала только в конце разговора.

— В холдинге не появляется. Работает удалённо. Юристы говорят, он перевёл все свои личные счета в другой банк. Подальше от отцовского влияния.

Я положила трубку. Мой муж рушил свою империю, чтобы построить что-то на пепелище. Или просто возвращал себе право на имя.

В четверг я сняла квартиру.

Маленькую. Двушку на Профсоюзной, в паре кварталов от той самой нашей первой однушки. Она была светлой, с пустыми стенами и с свежим ремонтом. В ней не было ничего от Астаховых. Ни антиквариата, ни прислуги, ни тяжёлых портьер.

Я сама перевезла туда свои вещи. Три чемодана. Оказалось, что за десять лет настоящей меня накопилось всего на три чемодана. Всё остальное было декором его жизни.

Я расставляла книги, когда зазвонил телефон. Марк.

Я смотрела на экран, чувствуя, как внутри разливается тихая, тёплая грусть. Марк Литвин. Мужчина, который видел во мне женщину, а не финдиректора. Мужчина, который предлагал покой.

Я ответила.

— Привет, Марк.

— Ты заслужила отдых, Вера, — сказал он после недолгой паузы. — Моё предложение в силе. В субботу я уезжаю за город. Поехали со мной. Просто подышать.

Я подошла к окну. Внизу, во дворе, старая липа роняла последние жёлтые листья.

— Спасибо, — тихо сказала я. — Но я не приду, Марк.

— Почему? — в его голосе не было обиды. Только понимание врача, который знает диагноз.

— Потому что покой — это не то, что мне сейчас нужно. Я слишком долго была удобной. Была тихой. Теперь я хочу узнать, какая я, когда мне не нужно никого спасать. Даже себя.

— Он вспомнил всё, да?

— Да.

— И ты выбрала его.

— Нет, Марк, — я улыбнулась своему отражению в стекле. — Я выбрала себя. И если в этой «себе» есть место для него... я должна это проверить сама. Без анестезии.

Я попрощалась. Это был правильный звонок. Почти-любовь, которая помогла мне не сойти с