Развод. (Не) вспоминай меня - Марина Ремарк

Я начала набирать его номер. Пальцы дрожали, я мазала мимо кнопок. — Ну же. Давай. Возьми! — прошептала я в пустоту. «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». Я набрала снова. Тот же механический голос. Холодный. Безразличный. Я швырнула телефон в лобовое стекло. Он ударился об обшивку и отлетел на коврик. — Ненавижу! — выкрикнула я. Голос сорвался. В горле стало горячо и тесно. Я закрыла лицо руками.

И я заплакала. В голос. По-настоящему. Так, как плакала в ту первую ночь после его признания. Я выла, уткнувшись в руль. Некрасиво, размазывая тушь по щекам, захлебываясь слезами. Это была не просто боль. Это был крах. Я ведь верила. Глупая, тридцатисемилетняя дура. Я поверила в его «я помню только, что люблю тебя». Я поверила в его нежные руки. В то, что амнезия — это шанс. Смешно. Это была просто отсрочка. Передышка перед последним ударом. Я оплакивала ту однушку на Профсоюзной, которая на неделю показалась мне реальной. Оплакивала мужчину, который никогда не существовал — он был просто сбоем в матрице, ошибкой в поврежденном мозгу. Теперь мозг починился. Артём вспомнил, кто он. И вспомнил, кто я.«Ресурс» .

Я плакала долго. Мимо проехала какая-то машина, осветив меня фарами, но мне было плевать. Пусть смотрят. Пусть видят финдиректора огромного холдинга, которая разваливается на части в собственном «Мерседесе». Я чувствовала, как внутри выгорает всё живое. Каждая клетка, которая тянулась к нему. Каждая надежда. Они превращались в пепел. Серый, горький. Нож памяти, который я держала за лезвие все эти три года, теперь резал только меня. Но пальцы я не разжимала — он остался единственным, что у меня было. Я вспомнила шрам на его виске. Подумала, что лучше бы он никогда не заживал. Лучше бы Артём навсегда остался тем «сброшенным» парнем. Но жизнь не дает скидок. Она выставляет счета.

Я потянулась за салфетками. Вытерла лицо. Глаза жгло. Кожа на щеках горела. Я посмотрела в зеркало заднего вида. На меня смотрела женщина с красными глазами и мертвым взглядом. Я поправила волосы. Тщательно. Прядь к пряди. Достала пудреницу. Закрасила пятна на скулах. Голос больше не дрожал. Он просто исчез — внутри осталась только звенящая пустота. Прежней Веры, которая надеялась на чудо, больше не существовало. На этом кожаном сиденье осталась только Вера Астахова. Финдиректор. Жена, которую списали.

Я подняла телефон. Экран был цел. Я набрала Ирину. — Да, Вера? — голос подруги был тревожным. — Ты где? Я звонила... — Ира, слушай меня внимательно, — я сама удивилась тому, как ровно звучат мои слова. — Артём всё вспомнил. На том конце повисла тишина. Длинная. Тяжелая. — Ты уверена? — тихо спросила она. — Он оставил сообщение. Он вернулся, Ира. К отцу. К Алисе. К себе прежнему. — Что ты будешь делать? Я посмотрела на свои руки. Белая полоска от кольца на пальце казалась шрамом. Глубоким. Навсегда. — То, что должна, — сказала я. — Готовь документы к четвергу. Совет по «Речному» должен увидеть всё. — Вера, это война. Виктор Павлович тебя уничтожит, если Артём будет на его стороне... — Он уже меня уничтожил, Ира. Дважды. Третьего раза не будет.

Я повесила трубку. Я знала, что меня ждет. Четверг. Зал заседаний в Сити. Панорамные окна. Стеклянный стол. И два Астаховых против меня. Отец, который инженерил мою измену. И сын, который её выбрал. Они будут говорить о целесообразности. О том, что я лишняя. А я буду говорить о цифрах. Я покажу им каждую украденную копейку. Каждый фиктивный акт. Я не буду просить прощения. И не буду искать любви. Я буду биться.

Я завела мотор. Машина отозвалась ровным рокотом. Я выехала с парковки на свет. Октябрьское солнце ударило в глаза, заставляя зажмуриться. Город жил своей жизнью. Тысячи людей куда-то спешили. Влюблялись. Врали. Забывали. Я была одна. Снова. Совсем.

Я доехала до дома. До той квартиры, которую сняла неделю назад, но в которую так и не перевезла вещи. Я поднялась на этаж. Открыла дверь. В пустых комнатах пахло побелкой и одиночеством. Я не стала включать свет. Просто прислонилась к холодной стене пустой прихожей и перевела дыхание. В кармане завибрировал телефон. Я не достала его. Пусть звонят. Пусть ищут. Я смотрела в темноту коридора. Впереди был четверг. И я знала только одно. Я больше не буду удобной. Я больше не буду «умной». Я буду свободной. Даже если за эту свободу придется заплатить всем, что у меня осталось.

Я закрыла глаза. Голос Артёма в записи звучал у меня в голове, как зацикленная пленка. «Я вспомнил. Всё». Я тоже вспомнила, Артём. Всё. И теперь нам не о чем говорить. Кроме денег.

Я сидела в темноте. Одна.

Глава 14.

Глава 14.

Глава 14.

*Четверг. Утро.*

Скоростной лифт в башне «Федерация» поднимался так быстро, что закладывало уши. Я смотрела на свое отражение в зеркальной панели и не узнавала женщину, которая стояла там, сцепив пальцы на ручке кожаного портфеля. Темно-синий пиджак. Идеально белая рубашка. Волосы, собранные в тугой, жесткий узел. Я выглядела как финансовый директор крупного холдинга. Как человек, который точно знает цену каждой цифре в отчете.

Я не выглядела как женщина, которая этой ночью сидела в машине и слушала, как рушится ее последняя надежда.

Цифры на табло сменялись мерцающим ритмом. Сорок два. Сорок пять. Сорок восемь. Стеклянный капкан. Я чувствовала, как внутри всё сжимается в ледяной комок. Я помнила, как Артём говорил мне когда-то, что на такой высоте воздух другой. Чище. Дороже. Он врал. На такой высоте воздуха просто не хватало.

Двери разъехались с тихим шелестом. Я сделала шаг на ковролин коридора. Я знала, что за поворотом меня ждет зал заседаний. Стеклянный стол. Панорама Москвы, раскинувшейся внизу, как макет из пластика и огней. И Виктор Павлович.

Я толкнула тяжелую створку.

В зале уже было людно. Миноритарии — четверо мужчин в серых костюмах — сидели по одну сторону стола. Они переговаривались вполголоса, но замолкли, как только я вошла. Я чувствовала их взгляды. Оценивающие. Настороженные. Для них я была либо союзником, либо препятствием.

Виктор Павлович сидел во главе. Хозяин. Патриарх. Он медленно пил воду из высокого стакана, и в свете ламп его седина казалась серебряной короной. Он даже не поднял головы, когда