Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

Медины, он мог пойти по улице Италии, спускавшейся с холма вдоль внешней стороны старого города. Справа тянулись недавно построенные многоквартирные дома в испанском стиле с изящными балконами, коваными балюстрадами и декоративной кирпичной кладкой. Эти квартиры в основном занимали испанцы. Слева, где дорога ненадолго выравнивалась и вскоре должен был открыться кинотеатр «Алказар», располагались новые апартаменты, в которых проживали преимущественно итальянцы из Генуи. Здесь начиналась другая улица, Телеграф Англе, – проходя мимо здания английского телеграфа, она резко поднималась вверх, параллельно стене, ведя к красиво оформленной в виде замочной скважины арке ворот Баб Касба.

Оказавшись внутри старой цитадели с пушечными батареями наверху зубчатых стен, он поворачивал направо и шел по переулкам, таким узким, что, вытянув руки, можно было коснуться обеих стен. Через несколько минут он добирался до марабута – традиционной куполообразной гробницы святого. Как и в мечеть, к ней не допускались немусульмане. Марабут был построен в 1845 году и посвящен Сиди Ахмаду Букуджу, богатому и щедрому землевладельцу, который умер без гроша в кармане, после того как решил посвятить последние годы жизни проповеди Корана.

Матисс сделал множество зарисовок тонкими быстрыми линиями, пытаясь уловить формы и зубцы здания. На маленьком подготовленном холсте (21,5 на 27,5 см) он изобразил марабут. Белые стены гробницы он передал в холодных лилово-голубых и зеленых тонах, слегка акцентировав их розовыми и желтыми мазками. Лишь часть картины «Марабут в Танжере» (Le Marabout) осталась белой – купол гробницы под полуденным солнцем – все остальное погружено в голубоватую тень. Цвета яркие и нежные, неожиданные, но в то же время несколько буквальные.

За 20 лет до этого Пьер Лоти заметил перемену цветов, происходящую после полудня: «Танжер, особенно если смотреть издалека, в этот час похож на россыпь каменных кубиков на склоне горы, вся его белизна в сгущающихся сумерках превращается в ледяную синеву»[1]. Вместо прославленного «золотого часа», здесь наступает голубой час, «как снег в сумерках»[2], позже описывал это явление Трумен Капоте. «Голубые тени скользят с неба, с моря»[3], – по словам современного танжерского художника Абдель-Азиза Буфракеша, они окрашивают в свои цвета белые здания.

* * *

Продолжая свой путь, Матисс проходил мимо мечети Касбы XVII века, над которой возвышался элегантный восьмиугольный минарет, украшенный кирпичом и плиткой. Он выходил на широкую площадь, где располагались дворец, трибунал, казначейство и тюрьма. Недалеко впереди виднелись ворота Баб аль-Асса, прорезанные в южной стене Касбы. Сразу за аркой, по обеим сторонам лестницы, располагались две плоские платформы, обрамлявшие пространство над Мединой. Это была популярная смотровая площадка и идеальное место, чтобы поставить мольберт.

С широкой левой платформы Матисс писал вид на город. Тот лежал внизу беспорядочно разбросанными плоскими белыми крышами вплоть до изломанной линии бухты. Небольшая картина «Вид на Танжерскую бухту» (Vue sur la baie de Tanger) находится в Музее Гренобля, и первым бросается в глаза то, как Матиссу удалось уловить интенсивность и прозрачность света, излучаемого пейзажем. Для художника это было куда важнее, чем соблюдение топографической точности.

На небеленом холсте он быстро набросал пейзаж пером и тушью, а затем нарисовал геометрическую сетку домов голубыми и белыми мазками. Архитектура города выражена отдельными линиями, но не изображена как таковая. Вся густонаселенная Медина – в текстуре небеленого холста, между пятнами краски. Несколько фигур, закутанных в белое и черное, движутся по узкой улочке, врезающейся в плотно застроенный старый город. Однако они не собраны вместе – каждая фигура движется поодиночке. Матисс также изобразил минарет мечети на Площади Айссава, украшенный кирпичом и зеленой мозаикой, и пальму рядом с ней. На переднем плане – марабут Сиди Ибн Раисула с небольшим лиловым пятном на белом куполе. В бурлящем зеленовато-голубом заливе стоит на якоре дюжина лодок, изображенных простыми черными черточками. Густая и угрожающая полоса угольно-черных туч нависает над нефритово-зелеными и голубовато-серыми холмами, посвежевшими после недавних дождей. Шторм уже утих, но еще не отступил окончательно.

В архивах Музея Гренобля в графе «отчет о состоянии» упоминается об отпечатках пальцев внизу картины. Если смотреть на картину, зная об этом, незаметное на первый взгляд становится очевидным: четыре отпечатка – три вместе и один немного справа. Вероятно, поднялся шквальный ветер, и Матисс, быстро схватив материалы, мольберт и еще влажный холст, поспешил обратно в отель.

* * *

Матисс не привык работать на пленэре в таких людных местах. По-видимому, он чувствовал себя неловко, делая наброски или рисуя на публике в Марокко, а любопытство местных его отвлекало. Он казался очень серьезным, но все же представлял себе, как нелепо он выглядит с точки зрения местных – чужеземец, человек с запада, оказавшийся не на своем месте. Он набросал чернилами самого себя, небрежно сидящего на шатком табурете, с маленьким набором красок на коленях и с кистью в руках. На нем сюртук и соломенная шляпа, очки набекрень. Он пишет марабут в Касбе на переносном мольберте. Недалеко проходят две полностью покрытые женщины, одна из которых остановилась прямо за ним, чтобы посмотреть, что он пишет.

Он не раз рисовал себя в подобном свете. На цветной открытке с изображением крытого прохода у входа во дворец султана в Касбе, которую он отправил Марке, он добавил набросок себя с набором красок на коленях. Он зарисовывает группу мужчин в традиционных одеяниях, стоящую в тени прохода. Таким был Матисс – художник-турист, изображающий местную культуру, одновременно и погруженный в нее, и отстраненный.

* * *

На склоне, прямо под его отелем, находился суматошный Гран-Сокко, дословно – «внешний рынок». Одна из причин, почему стоило остановиться в «Отель Вилла де Франс»: «он удачно расположен на возвышенности сразу за Сокко, – так описывает гостиницу путеводитель того времени. – И благодаря близости к местному рынку (Сокко) за его воротами вы найдете все краски Востока, в художественном смысле»[4].

Сокко для художников – самое очевидное место, где можно найти «готовые картины», как выразился Делакруа. Наряду с рынком на этом неровном склоне также проводились муссемы – собрания племен соседних регионов с целью справить исламские праздники. Изюминкой этих мероприятий были скачки – короткие, но очень быстрые и синхронные, они внезапно заканчивались одновременным выстрелом наездников из мушкетов. Тут же собирались отправляющиеся в путь караваны. В 1832 году Делакруа присутствовал здесь на сборе французской дипломатической миссии. Огромная свита из наездников, солдат, лошадей и мулов отправилась в королевскую резиденцию в Мекнесе на аудиенцию к султану.

Торговцы продавали тут свой товар каждый день, но по четвергам и воскресеньям поле превращалось в огромный шумный базар. «Не знаю ничего более шумного, чем арабский базар: на нашем стоял такой шум, что голова раскалывалась»[5], – писал Александр Дюма после посещения