Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

картине невероятную силу. «Аканты» дают ключ к «пониманию картины через процесс рисования», согласно Лабруссу достигается «особенное современное определение западного образа: образ в стадии создания, который необходимо одновременно пропустить через себя и держать на расстоянии, чтобы понять его»[22].

Матиссу удалось преодолеть препятствие. По крайней мере это. И хотя он не чувствовал, что картина закончена, он смог двигаться дальше.

* * *

После работы над «Марокканским пейзажем» Матисс быстро завершил два других потрясающих пейзажа, написанных на Вилле Брукс. Они примерно такого же размера, но сильно отличаются цветовым решением. Обе потребовали гораздо меньше усилий, чем предыдущая работа.

«Барвинки (Марокканский сад)» (Les pervenches (Jardin marocain)) написаны в более светлых, пастельных тонах, кажутся более извилистыми. Извивающиеся арабески играют друг с другом, закручиваясь в кольца и заполняя пульсирующий холст. Вокруг зеленый склон, изумрудная листва и пушистые серые облака, оттененные черным. Справа раскинулось красновато-коричневое дерево, под ним еще одно – меньше и темнее, обвитое виноградными лозами. Дорожка цвета мокрого сена пересекает нижний угол и вновь открывается взору в центре картины. Она выполнена охрой и желтым[23], как писал Матисс в длинном письме к Агютт с наброском картины и комментариями о выбранных красках. Из бирюзовых кустов по спирали поднимаются барвинки с пятнадцатью розовато-лиловыми соцветиями в форме звезд. В верхней части холста угрожающее небо светится мягким оранжево-красным светом – смесь киновари[15] с белым.

На холсте видны карандашные отметки изначального наброска, эти линии Матисс в основном игнорировал, накладывая краску более спонтанно, чем в «Акантах». Рисунок получился более плавным и уверенным.

* * *

Еще больше наполнена светом «Пальма» (или «Пальмовый лист, Танжер»). Изначально, когда Галерея Бернхейм-Жён ее продала в 1912 году, картина называлась «Matin du mars prés de Tanger» – «Мартовское утро под Танжером» (см. изобр. 17). Она написана с возвышенности, возможно, с небольшого холма. Вниз бежит терракотовая тропинка, словно шрам, рассекающая сад, и спускается к черному стволу лаврового дерева, обвитому плющом. Мазки кисти закручиваются в кустарники на темном, цвета морской волны фоне, и лишь наверху видны небольшие просветы бледно-голубого неба. В центре композиции пальма с торчащими во все стороны, буквально взрывающимися листьями. «Листья большие, как мечи»[24], – описывал он картину Агютт. Матисс нарисовал их длинными, быстрыми, часто одиночными мазками, прямо на белом фоне холста. Для большей выразительности он провел деревянным кончиком кисти по серому полотну, оставляя глубокие следы на текстурированном холсте.

На картине мало ярких красок. И все же, пожалуй, ни на одной другой картине[25] Матисса они не сияют так роскошно. Она совсем не похожа ни на натюрморты, написанные в его гостиничном номере, вызывающие чувство сдавленности, ни на напряженные «Аканты». Картина наполнена чувством свободы, открытости и веселого оптимизма.

В середине марта, через два дня после длинного письма, адресованного Агютт, Матисс отправил открытку Гертруде Стайн. «Живопись для меня – нелегкое занятие, все время связанное с какой-то борьбой. Разве это естественно? Да, но чтобы настолько? – написал он на открытке. – Чудесно, когда все получается само»[26].

Говоря о борьбе, он, скорее всего, имел в виду «Аканты». Он трудился над ними, убирая детали и добавляя новые цвета и мотивы, постепенно создавая образ. Даже после нескольких недель работы, он чувствовал, что картине чего-то не хватало, она оставалась незаконченной. С «Пальмой» все было проще. Она случилась сама. Он создал ее в «порыве спонтанного вдохновения»[27], – говорил он позже. «Сomme une flamme» – как пламя.

Именно этого ему и не хватало.

* * *

Рядом с «Пальмой» в Национальной галерее в Вашингтоне представлен знаменитый шедевр Матисса 1905 года «Открытое окно в Коллиуре». Краска на этом полотне такая яркая и настойчивая, густо положенная, будто он наносил ее указательным пальцем (см. изобр. 2). Эта картина и «Женщина в шляпе» – удивительный портрет жены художника – стали двумя самыми значительными произведениями на Осеннем салоне, открывшем миру фовизм.

Спустя десятилетия Матисс назвал движение «возвышением цвета»[28]: «Фовизм обозначил короткий период, когда мы считали, что необходимо использовать все цвета, ничем не жертвуя»[29]. Как писал Мишель Пюи в первом большом эссе, посвященном движению: «Гармония в их произведениях не пела, а рычала. Цвета не нежно касаются тебя, а сразу хватают за горло. Фовисты агрессивны и никого не могут оставить равнодушными. Можно либо принять их, либо в ужасе отвернуться от них»[30]. Кричаще красные, розовые и белые тона полотен из Коллиура, небольшого городка у испанской границы, где создавались первые фовистские работы, ощущаются как жестокое нападение.

Более резкие цвета фовистских картин переродились в тонкие, соблазнительные тона трех работ, написанных на Вилле Брукс. В Танжере Матисс заново открывал для себя природу, находя к ней новый подход: с другой, более мягкой палитрой, приносящей больше радости. Цвета его полотен из Танжера не кричат, а, скорее, шепчут – восторженный выдох вместо громкого вскрика. Он предложил более убедительную версию Аркадии[16][31]. Природа перестала быть шокирующей. В Марокко под его кистью она стала чувственной.

Глава 9

«Больше всего меня интересует не пейзаж и не натюрморт»[1], – писал Матисс в «Записках художника» 1908 года, одном из немногих его эссе на тему собственного творчества. Его интересовало «человеческое тело», и в Танжере он хотел рисовать натуру.

Немаловажно, что Щукин, главный покровитель художника, в последнее время начал отдавать явное предпочтение фигуративным работам[17]. Совсем недавно Щукин намекнул на это, отказавшись от покупки «Красной мастерской» Матисса (впоследствии картину назвали одной из знаковых работ художника, а в 2022 году она стала звездой популярнейшей выставки в Музее современного искусства[18]). Через несколько дней после приезда в Танжер Матисс написал русскому покровителю о будущем полотне и приложил цветной набросок, для убедительности. «Вчера получил ваше письмо из Танжера от 1 февраля, а также акварельный набросок большой красной картины, – ответил Щукин. – Она, наверное, очень интересная, но мне больше нравятся ваши картины с людьми, особенно портрет вашей семьи»[2], – писал он, подразумевая недавно написанный «Семейный портрет».

Однако в консервативном Марокко было невероятно трудно найти натурщицу. Воспроизведение образа живого существа, человека или животного, считается запретным в традиционном Исламе. Геометрические узоры, переплетающиеся арабески и абстрактные орнаменты из мира природы – вот столпы искусства Северной Африки, отнюдь не фигуры людей. И хотя Матисса больше всего интересовал фигуративизм, он открыл для себя иное отношение к пространству и перспективе в исламском искусстве. Это особо заметно в «Семейном портрете», напоминающем персидскую миниатюру.

Все портретисты в Северной Африке сталкивались с проблемой поиска моделей. «Все говорят, что здесь совершенно невозможно найти модель, – писала Элси Рикс из Танжера в 1914 году, когда она сопровождала свою сестру-художницу Хильду во время ее второй зимней поездки. – Ты берешь с них обещание,