Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

но в итоге они не являются, или они приходят только на первый сеанс, и им становится так скучно, что они не возвращаются ни за какие деньги. Или, может, их близкие узнают о том, чем они занимаются, и рассказывают [им], что их ждет проклятье. Тогда им становится стыдно, и они больше не приходят»[3].

Стеснительность и сдержанность Матисса в общении с незнакомцами только все усложняли. Агютт писала ему вскоре после его прибытия в Танжер, призывая рисовать портреты местных жителей. «Их очень сложно заставить позировать, они боятся, что об этом узнают их религиозные друзья. А кучка еретиков, согласных приходить, мне не так интересна, – отвечал Матисс. – Пару дней назад я увидел мужчину с самым прекрасным лицом, какое можно себе представить. Лицо молодого горца, с невероятным выражением словно с портретов Перуджино или даже более глубоким. Я спросил, могу ли я его нарисовать, и моя просьба была грубо отвергнута»[4]. Скорее всего, речь шла о жителе гор Риф, находившихся неподалеку.

В другом своем письме Элси Рикс отмечала, что по необходимости многие люди на портретах Хильды состоят из частей разных натурщиков: «Мама, ты не представляешь, как ей трудно найти арабов. Они отворачиваются, прячутся, накрываются бурнусами или как-то еще меняют свой внешний вид. Иногда одного человека приходится писать с десяти»[5].

Для Рикс работа в Сокко стала частью приключения. Одновременно как от ощущения погружения в повседневный ритм яркого города, так и от элемента «игры», в попытке подловить людей. Во время ее второго визита, Рикс попросили написать письмо заграницу, для журнала International Studio, о ее работе в Танжере. В нем она описала, на что вынуждены идти художники, чтобы зарисовать местных жителей: «Без сомнения, приходится идти на разные уловки, чтобы жертва ничего не заподозрила, но, к сожалению, кто-то из наблюдающих непременно узнает объект изображения и крикнет Мохаммеду или Абсаламу, что его рисуют. Иногда этот Абсалам начинает стесняться, ерзать, менять, к сожалению, позу, а иногда и вообще уходит», – писала она. – Когда чувствуешь, как растет дух обиды, приходится вежливо удалиться»[6].

Для многих иностранных художников, ищущих моделей, это становилось почти непреодолимым препятствием. В 1832 году Делакруа без проблем бродил по всему Танжеру – все менялось, как только он доставал блокнот. Местные, считая, что он приносит неудачу, или принимая его за шпиона, приставали к молодому человеку, а иногда даже нападали на него: «Я понемножку постигаю здешние нравы и уже знаю, что нужно, чтобы мавры позволили без помех себя рисовать. У них очень сильны предубеждения против благородного искусства живописи, но двух-трех серебряных монеток оказывается достаточно, чтобы эти предубеждения устранить»[7].

Это замечание не лишено хвастовства и значительно преуменьшает трудности, с которыми он столкнулся. Приходилось идти на всевозможные уловки, чтобы тайком рисовать людей, в особенности женщин.

В блокнотах Делакруа полно марокканцев из разных социальных групп: погонщиков мулов, молодых солдат кавалерии, садовников, наездников и даже сам султан. Но почти все они мужчины. Женщин подкупить не удалось бы ни парой медных монет, ни даже серебряными дирхемами. На людях они всегда были покрыты, а быстро зарисовать их из темных дверных проемов, где он прятался, не представлялось возможным.

Французский художник делал зарисовки с невероятной скоростью, передавая главные детали быстрыми, уверенными линиями. Матисс часто повторял студентам в своей академии: «Делакруа говорил, что художник должен уметь зарисовать человека, падающего с шестого этажа, пока тот летит»[8].

Действуя хитро и полностью игнорируя местные обычаи и запреты, Делакруа забирался на террасы Медины, откуда он мог подглядывать за происходившим на плоских крышах, окруженных лишь невысокими зубчатыми стенами. Он делал это на свой страх и риск, за такое его могли забить камнями или застрелить. «Мавры фанатично ревнивы, а именно на этих террасах женщины отдыхают и встречаются друг с другом»[9], – писал он домой своим друзьям. Крыши были частными владениями женщин, где они ходили в свободно накинутых на голову платках, но с открытыми лицами. Здесь он мог украдкой наблюдать, как они развешивают постиранное белье, отдыхают на коврах, молятся или занимаются повседневными делами. Женщина просто тянулась, чтобы повесить одежду сушиться, но в данных обстоятельствах это действие приобретало сексуальный оттенок, потому что в кои-то веки открывалось не только ее лицо, но и очертания фигуры.

* * *

Если найти натурщика в Марокко Матиссу было просто тяжело, то натурщицу – практически невозможно. В дополнение к культурному табу на изображение человека, в случае с женщинами появлялся еще и сексуальный подтекст. Мусульманки не позволяли себя рисовать. С проститутками тоже все было не так просто – они часто отказывались из суеверия. «В Марокко мне больше всего мешала рисовать вера местных в сглаз»[10], – писал сэр Джон Лавери, художник общества Королевской Академии, который провел в Танжере 16 зим начиная с 1904 года. «Мистер Джон Лавери, известный художник, приехал в субботу, чтобы провести здесь сезон»[11], – объявляет газета Al-Moghreb Al-Aksa примерно через неделю после высадки на берег Матиссов. По словам Лавери, все натурщики-мавры считали, что я могу их сглазить, и, каких бы взглядов они ни придерживались, они противились тому, чтобы их рисовали. Они были абсолютно уверены, что это навлечет на них проклятие. Даже Уолтер Харрис, который прожил в Танжере четверть века и завел в городе много знакомств, для художников, обратившихся к нему за помощью, смог заполучить лишь нескольких немолодых женщин[12] из борделя.

Несмотря на все запреты и трудности, многие поколения западных художников, приезжавших в Северную Африку, не оставляли попытки найти непокрытых восточных женщин в качестве натурщиц. «Покрытые красавицы интересны, иногда даже более интересны из-за того, что так много скрыто. Но художнику мало пользы от двух прекрасных черных глаз и белых одежд, – писал английский писатель и иллюстратор XIX века Генри Блэкбёрн в книге о его зимней студии в Северной Африке. – Нам все еще нужны натурщицы»[13], – добавлял он.

Делакруа обходил эти ограничения, рисуя тех, кого религия не заставляла закрывать лицо – в основном еврейских женщин. В этом ему значительно помогли обстоятельства его пребывания в Танжере. Он был членом французской дипломатической миссии, не получавшим оплаты, и жил не в консульстве, а снимал комнату за свои деньги в доме еврейского драгомана – переводчика и гида. Благодаря этим связям художнику удалось побывать на еврейской свадьбе, где он тщательно записал все шаги сложной церемонии, поведение невесты, одежду и все остальные детали, которые ему удалось уместить на страницах своего блокнота. Почти десятилетие спустя он перенес этот опыт на холст, создав потрясающую «Еврейскую свадьбу в Марокко».

Во время трехдневной остановки в Алжире, по пути обратно во Францию, Делакруа, наконец, получил доступ в женскую половину дома, в гарем. Скорее