Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

рассвету. Роман Диккенса не принес облегчения. Амели уехала и не могла его успокоить, отвлечь, усыпить тихим чтением вслух. После отъезда жены он чувствовал себя, как говорил позднее: «désorienté comme un enfant que laisse sa mère»[4], – «таким же потерянным, как ребенок, оставленный матерью».

На следующий день он пошел к русскому доктору, которого посоветовала менеджер отеля мадемуазель Давин. Предписанный режим мало чем отличался от того, что он соблюдал прежде[5]: отдых, теплые ванны, физические упражнения, ранний сон.

«Как я сожалею, что мы расстались на такой ноте. Я слежу за твоим путешествием, тебе осталось всего 18 часов. Но я проклинаю себя оттого, что тебе придется так долго плыть в плохом настроении из-за нашего неудачного прощания»[6], – писал он жене после их ссоры на пристани.

Вероятно, все еще злая на мужа, Амели не отправила ему телеграмму из Марселя, как они договаривались. Обезумевший от тревоги Матисс звонил в судоходную компанию и в конце концов дозвонился домой ее директору, чтобы узнать о благополучном прибытии судна в пункт назначения[7].

Отъезд Амели грозил нарушить хрупкое равновесие, позволявшее Матиссу так хорошо работать с тех пор, как погода наладилась. В одиночестве он размышлял, имеет ли смысл оставаться без нее, и отправился разузнать о следующих кораблях, отплывающих в Марсель.

* * *

Однако в тот же день, когда Матисс ходил к доктору и узнавал о кораблях, случился сдвиг в процессе поиска натурщицы. Он написал, что, наконец, нашел «арабскую девушку»[8], согласившуюся ему позировать. Молодая, бедная, скорее всего, деревенская девушка считалась изгоем.

Разумеется, он не мог привести ее в свой номер в гостинице. Необходимо было найти другое, более уединенное место. Эту проблему помогла решить хозяйка отеля. «После обеда мадемуазель Давин сказала, что я смогу поработать в студии, где прежде работал Траншан, и что арабская девушка сможет зайти незаметно»[9], – писал он плывущей во Францию Амели. Давин таким же образом помогала и другим художникам: французскому художнику Морису Траншану де Лунель, а также Хильде Рикс, по крайней мере, во время ее второй поездки в Марокко, она предоставила помещение под студию. «Она маленькая, но свет хороший»[10], – писала Элси, сестра Хильды, их матери.

Нарисовать марокканку оказалось ничуть не проще, чем найти ее. «Вчера днем я хотел поработать с девушкой, – писал он жене через пять дней, – но это оказалось невозможным, так как с ней был ее брат. Если он узнает, что она позирует для картины, кажется, он ее убьет»[11].

Но, добавлял он, молодой конюх Амидо из «Отель Вилла Валентина» оказался «свободен и мог позировать»[12]. «Вилла Валентина» находилась чуть дальше по улице Фес и была чуть дешевле, чем гостиница, где жил художник, но тем не менее заслужила хороший отзыв в путеводителе Бедекера.

На картине «Марокканец Амидо» стоит босой мальчик, одетый в белую рубашку, жилет цвета морской волны и сиреневые короткие брюки, похожие на джодпуры (см. изобр. 18). Матисс выбрал высокий узкий холст, примерно 145 на 60 см. Такой формат подчеркивает его худощавое телосложение и позволяет изобразить мальчика почти в полный рост. Амидо стоит просто и расслабленно, одна рука – на кожаной сумке, перекинутой через плечо, другая расслаблена, слегка касается бедра. Его голые голени, узкие босые ступни и пышные ресницы подчеркивают игривость юности.

Вероятно, картина была создана всего за пару сеансов и выполнена с той особой непринужденностью, напоминающей акварельный набросок. Черты юноши изображены быстрыми мазками и почти исключительно теплыми цветами. Линии наброска проступают сквозь разбавленную яркую краску. На его лице нет теней и есть лишь намек на выражение. Мальчик стоит в три четверти и смотрит на окно с бело-голубыми занавесками, лицо смущенно отвернуто от художника, рука чуть смазана. Он выглядит так, будто предпочел бы находиться в другом месте.

«Марокканец Амидо» стал «сувениром из Танжера», который Щукин попросил Матисса нарисовать для него. Это был его первый портрет в Марокко.

* * *

Матисс, однако, хотел написать «арабскую девушку». Проблемы с ее братом в итоге помог решить Амидо, ставший посредником и переводчиком художника. Обо всем договорились, и Зора стала его натурщицей.

«Что Хамиду [Амидо] мог сказать девушке, скорее всего, даже не знавшей, что такое живопись? – писал известный марокканский автор Тахар Бенджеллун в своем длинном эссе “Письмо о Матиссе”. – У нас не было музеев, не было традиции посещения музеев. В домах Марокко в то время на стенах не висели картины. Ковров, гобеленов, вышивок было достаточно. Рисование картин не было частью традиций марокканского общества. Марокканцы иначе себя творчески выражали: в бытовых предметах, на стенах. Те, у кого были средства, выкладывали части стен голубой, зеленой, белой и черной мозаикой зулляйдж. Деревянный потолок украшали резьбой, а затем раскрашивали»[13]. Бенджеллун, который в 1955 году ребенком переехал в Танжер и посвятил большинство своих романов этому городу, так представляет себе эту сцену: как только удалось смягчить брата, «Хамиду, наверное, сказал Зоре: “Ты заработаешь денег, ничего не делая. Просто сиди в углу, на террасе – и все. Это иностранец, христианин, он работает с цветом. Тебе нужно сидеть и смотреть на него. Старайся не двигаться. Он хороший человек”». Зоре, пишет Бенджеллун, стало любопытно: «Почему бы и нет?»

Даже если Матиссу и удалось успокоить ее брата или просто проигнорировать его угрозы, потенциальные последствия работы натурщицей могли быть очень суровыми для девушки. Матисс знал, что рискует ее репутацией и будущим. Но для горящего идеей художника эти соображения были вторичными. Вскоре Матисс начал работу над портретом.

На холсте 25 размера (примерно 81 на 65 см) Матисс набросал карандашом девушку, сидящую на земле с поджатыми ногами. Дюжиной красок, выдавленных из тюбиков на палитру (бледный ультрамариновый, кирпично-красный, голубовато-зеленый виридиан, холодного оттенка ализариновый малиновый), он начал заполнять разные секции картины, аккуратно оставляя между ними беленый холст.

Зора была одета в объемный желтый наряд с винно-красным подолом. Она раскачивалась, сидя на коленях, и отклонилась немного в сторону, как бы корректируя позу. Кончик обнаженной ноги выглядывает из-под пышного одеяния. Ее руки лежат сцепленные на коленях. Темные волосы, разделенные пробором посередине, выбиваются из-под головного платка винного цвета и струятся по спине. Платок совпадает по цвету с отделкой на платье и с оттенком ее недовольно поджатых губ. У нее овальное лицо, похожее на маску, с продолговатыми, широко посаженными глазами с черными зрачками и резко очерченными бровями. Левый глаз слегка смазан и кажется расфокусированным. Создается впечатление, что у нее на лице выражение неловкого смирения. Она не кажется «молодой девушкой», в ней нет юношеской энергии Амидо. Фон картины бледно-бирюзовый, размытый и в пятнах, нечеткий и лишенный какого-либо контекста. Только ее наряд