Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

У Матисса и Амели была возможность поехать в Фес вместе с караваном. Путешествие могло стать удивительно похожим на официальную поездку Делакруа ко двору 80 лет назад. Поразмыслив, Матисс решил не участвовать. «Что касается нас, мы решили, что не хотим воспользоваться этой невероятной возможностью. Я собираюсь работать, и тут для меня достаточно материала, – писал он Агютт за два дня до отправления каравана. – Не так много, но, как ты знаешь, я не жадный. Мне и не нужно много, чтобы заполнить мою голову. Бессмысленно было бы увидеть еще больше – так я только устану»[3].

Рикс, присоединившаяся к кавалькаде, проехала с караваном верхом до самого пригорода. Из углового окна комнаты Матисса можно было видеть, как колонна с шумом покидает Танжер, поднимая пыль на своем пути. Несомненно, Матисс был рад, что они уехали.

* * *

После девяти дней пути по тропе (мощеные дороги и автомобили в стране отсутствовали – инфраструктура в Марокко была менее развитой, чем в соседнем Алжире) Реньо с длинным караваном прибыли в Фес. Жители меллы, большого еврейского квартала, радостно приветствовали процессию. В остальной части Феса прием оказался куда менее радушным. Султан принял Реньо, который «в почти неприличной спешке»[4] вручил правителю договор и потребовал его подписи. В политических кругах Парижа их эхо доносилось и до Феса, поговаривали о «непрямом управлении». Но документ, представленный Реньо, удивил султана и визирей. Договор предоставлял Франции полный контроль над исполнительными функциями, оставляя султану религиозную власть и светский суверенитет. Франция собиралась взять на себя управление администрацией, судебными делами, финансами и армией, а также выполнять роль посредника между Марокко и другими иностранными державами.

30 марта 1912 года султан, наконец, подписал Фесский договор. После 20 лет растущего давления Марокко, последняя независимая страна Северной Африки, стала протекторатом Франции как раз в то время, когда Матисс писал картины в Танжере. L’Afrique française du Nord – Французская Северная Африка – теперь занимала половину верхней части континента.

Протекторат – совсем не то же самое, что и колония. Франция контролировала, но не полностью владела страной. У Марокко было больше автономности в решении внутренних вопросов, меньше поселенцев из Европы. Но эти тонкости мало что значили. Марокко вновь оказалось под властью европейской державы, после двух с лишним столетий независимости.

Обстановка в Танжере накалилась. Ощущалась угроза грядущего насилия – под ударом была и новая власть, и простые граждане страны-оккупанта.

Однако Матисс почти не упоминает ничего из этого в частых письмах семье и друзьям во Франции. Скептик может счесть его беспокойство по поводу погоды и равнодушие к проблемам политики типичными для художника-ориенталиста из страны колонизаторов.

Но такая сдержанность была типична для Матисса. «Он не просто родился и умер в разных мирах – он пережил самые страшные политические катастрофы в истории человечества: самые страшные войны, самые масштабные массовые убийства, самые безумные идеологические войны, на первый взгляд не обращая на все это ни малейшего внимания. У Матисса нет ни одной дидактической Катрины, он не подписал ни одного манифеста, и вообще, в его записях не упоминаются политические события и тем более нет никаких политических суждений»[5], – писал Роберт Хьюз. Так же, как и в его искусстве. Он создавал пространство покоя и безопасности на холсте. Мир, в котором люди чувствовали себя хорошо. Даже в конце своей жизни, уже больной, прикованный к постели, в ожидании смерти он продолжал создавать произведения искусства, отражавшие умиротворяющий сокровенный мир радости и счастья.

Увидев созданные в Марокко картины, близкий друг Матисса Марсель Самба – социалист, член французской Палаты депутатов и будущий министр, понимавший подоплеку всего, что происходило в Марокко, – писал: «Матисс не делится своими проблемами! Он не хочет выставлять их на обозрение. Он предлагает зрителям спокойствие»[6].

* * *

Но в тот же день, когда было подписано соглашение, закрепляющее влияние Франции в Марокко, произошло еще одно событие. Оно гораздо в большей степени могло выбить Матисса из колеи, отвлекая от привычной рабочей рутины. Его жена паковала чемодан и собиралась отправиться назад во Францию, оставив его одного в Танжере.

Глава 11

31 марта, на следующий день после подписания Фесского договора, Амели отплыла обратно во Францию на еженедельном почтовом пароходе «Офир», одном из еженедельных почтовых пароходов компании «Royal Rotterdam Lloyd». Она пробыла в Танжере гораздо дольше, чем планировала. Младшие мальчики на два месяца остались под присмотром семьи, но Маргарита, еще подросток, все это время жила одна в Исси-ле-Мулино. Амели, как и ее муж, считала его работу своим приоритетом, но она больше не могла оставаться в Танжере.

Матисс, провожая жену до каюты, поругался с ней[1]. Оба супруга были упертыми и своенравными, легко распалялись в спорах и могли быстро расплакаться. Поэтому расстались они на плохой ноте, что долго не могло отпустить Матисса, пока он вновь не увиделся с Амели.

Матисс вернулся в опустевший номер «Отель Вилла де Франс», пропитанный запахом скипидара, цветов и сохнущих кистей. Погода была неплохой, но облачной и дождливой, что отражало его внутреннее состояние.

Матисс вновь взглянул на «Аканты» – незаконченную, по его мнению, картину, – и немедленно написал Амели, что «примирился» с полотном, причинившим столько горя. «Изучив его, я понял, что ему мешает, – написал художник в своем письме (как оказалось, причина в двух бликах на сосне, ломающих непрерывность линий), к которому он приложил небольшой набросок. – Я хочу заклеить эти два места бумагой и сверху закрасить тем же цветом, что и остальное дерево. Без этих двух пятен картина становится гораздо более величественной. И почему я не понял это раньше? Я бы не был в таком отчаянии перед твоим отъездом»[2].

Вдали от жены он писал ей каждый день, держа в курсе работы и часто добавляя небольшие наброски, чтобы проиллюстрировать все, о чем он рассказывал в письмах. Для него это стало одним из способов разобраться в своих проблемах. Даже когда они были далеко друг от друга, Амели участвовала в его творческой борьбе.

В этом письме он, кажется, изо всех сил старается оправдаться и заставить ее понять причину его поведения. «Пойми, мои приступы отчаяния всегда сменялись чем-то хорошим. Мне нужно понять себя, чтобы продолжать жить дальше. Я признаю, что могу создавать интересные вещи почти бессознательно, – писал он. Но он не мог отдаться этому полностью. – Я слишком быстро начинаю паниковать»[3].

Из-за ее отъезда его охватило чувство тревоги, и он не мог уснуть всю ночь. Стрелки на карманных часах медленно приближались к