Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

ту простоту, представляющую совершенно иной интерес, которая впервые была обнаружена в выражении идеи»[7]. Он никогда не терял мысль о том, что хотел изобразить изначально, что его интересует, оставляя нетронутыми главные элементы. Знаменитое высказывание Делакруа гласит: «La froide exactitude n’est pas l’art», т. е. «Холодное исполнение – это не искусство».

Если всеми восхваляемые «Алжирские женщины» написаны всего через два года после его визита в Алжир в 1832 году, а «Фанатики Танжера» – через шесть, то «Султан Марокко» появился в 1845 году, более чем через десятилетие после визита в Марокко. Потрясающий «Арабский наездник» (Jinete árabe) написан через 20 лет, «Арабские скакуны, дерущиеся в конюшне», «Арабский всадник, сражающийся со львом» и «Марокканец, седлающий коня» – еще позже. Даже два поздних шедевра – «Арабский лагерь ночью» и «Перестрелка арабов в горах», созданные в 1863 году, в год его смерти, – отражают впечатления, полученные им во время этой поездки, спустя более 30 лет.

В отличие от его предшественника, Матиссу не пришлось ждать. Он был известен тем, что очень медленно работал, но здесь, за два с половиной месяца, проведенные в «Вилле де Франс», несмотря на все трудности и ранние неудачи, он создал дюжину картин.

Во время других поездок за пределы Франции: в Алжир, Италию, Испанию, Германию, Швейцарию, Россию, а затем в Соединенные Штаты и Полинезию – ему удалось сделать только ряд набросков или написать несколько второстепенных произведений, если у него вообще получалось работать. Ни из одного другого своего путешествия он не привозил столько картин, ничего столь значимого.

Он также сделал огромное количество рисунков: живых зарисовок пером и тушью и несколько набросков графитовым карандашом или углем. Большинство мест, где он творил, легко найти и сегодня. Погружая себя (и зрителя) в атмосферу картины, он передает свои первые впечатления, возникшие в процессе подготовки к работе, когда он воспринимал новое для себя место и его мотивы.

* * *

Перед отъездом из Танжера Матисс посетил Виллу Брукс в последний раз. Он прогулялся по зеленеющему саду, среди изящной желтой акации и белых вьюнков, похожих на музыкальные трубы. Цвели аканты. Эти крепкие ползучие многолетники впадают в спячку осенью и зимой, а затем на пиках мутовок распускаются десятки пурпурных цветов. Эти изменения восхищали его. Сад, писал он Амели, «весьма очарователен, все цветет. Особенно вистерия у дома – это чудо. Я прикладываю два рисунка, они помогут тебе отдаленно представить ее. Меня заинтересовали повсюду цветущие маленькие ароматные цветочки. Я видел также ирисы, зелено-коричневые с желтым центром, – они приковывают к себе взгляд»[8].

Визит на Виллу Брукс стал не только прощанием, но и источником новых идей. Он писал семье: «Мне в голову пришли идеи двух картин, которые я намерен написать, как только вернусь»[9].

Часть II

Исси-ле-Мулино

Глава 13

Приехав домой в Исси-ле-Мулино, Матисс распаковал картины, написанные в Марокко, натянул их и вставили в рамы. Часть была развешана на стенах студии, которая занимала угол обширной территории виллы. Цвета так и вибрировали, оттенки, как будто наэлектризованные, перекликались и соревновались с растущими в прекрасно ухоженных садах цветами, которые, казалось, заглядывали в студию через двойные двери и большие стеклянные окна.

После буйной растительности виллы Брукс Матисс нашел свой сад очень tout-á-fait exigu[1], т. е. тесным – однако он доставлял художнику истинное удовольствие. Сиреневая роща, фруктовый сад и тенистое укрытие под сенью высоких деревьев, где семья пила чай за бледно-розовым мраморным столом, – все это, по словам Гертруды Стайн, «Матисс с чувством средним между гордостью и досадой называл его un petit Luxembourg [20]»[2]. Тропинки вились среди яблонь, ореховых и липовых деревьев, лилий, нарциссов, многочисленных видов настурций ярких оттенков желтого и оранжевого, пионов, кустовых роз, папоротника, плюща и многочисленных многолетних растений. Цветы окружали пару декоративных прудов, росли вдоль дорожки из гальки, которая вела от дома к студии. Амели, страстный садовод, посадила цветы для мужа даже вдоль аллеи кипарисовых деревьев, обрезанных в форме пирамид.

«Полюбуйтесь на мой сад, – гордо говорил Матисс посетителю из Дании предыдущим летом. – Кроме Коллиура, это мое любимое место. Разве эта цветочная клумба не прекраснее, чем самый красивый антикварный персидский ковер? Взгляните на цвета, как четко отличаются они друг от друга и как, однако, смешиваются вместе. Посмотрите на этот перепад тонов от самого глубокого темно-синего до этого смелого яркого голубого. Он светлее, но такой же сияющий как само небо, вместе с тем интенсивный и уверенный в своей силе. Или этот цветок кактуса. Он будто из шелка и бархата – видите, как он сияет, напоминая тлеющий уголь на серовато-зеленом фоне, паутину, сплетенную поверх плотного темно-зеленого шелка. Вы когда-нибудь видели такие гигантские фиалки?»[3] Энтузиазм Матисса был заразителен, гордость безмерна, а глубокий интерес к этой теме самый неподдельный. «Весной, когда все это великолепие вырывается из земли и путешествует по садовым дорожкам, оно напоминает богато украшенный поезд, – продолжает он, – я наблюдаю за тем, как длинные, тонкие и бледные ростки вбирают силу из солнца день за днем… Яркость этих цветов не достижима. Временами я подношу цветы прямо к моим картинам – и какими бледными и скучными тогда кажутся все их цвета!»

Цветы были не только личной страстью, но и важным элементом его искусства. «Цветы часто дают мне подсказку о цвете, которая надолго запечатлевается на сетчатке глаза, – объяснял он. – Позже я стою с палитрой в руке перед холстом, только примерно представляю, какой цвет мне следует использовать, и нечто похожее на воспоминание может появиться в моем воображении, прийти на помощь, дать мне подсказку»[4].

И тогда совсем не удивительно, что его первой картиной по возвращению во Францию стал небольшой натюрморт с изображением розовой герани. Цветы помогали ему заземлиться, поэтому он возвращался к ним снова и снова. Растение в горшке с единственным цветком стоит на лавандово-фиолетовом выступе, поддерживаемом двумя другими полками с горшками, кажется в оранжерее сада. Шаг назад от Зоры, сложности и строгости фигуративной живописи. Небольшой цветочный натюрморт помог легче вернуться к работе в студии в Исси.

Прекрасный «Горшок с геранью» (cм. изобр. 19) тем не менее намекает на некоторое разочарование от европейской весны, которое он испытывает по возвращении – сравнительно бледные цвета, пустые глиняные горшки, окружающие его, плесень, покрывающая нижнюю часть горшка. В его палитре присутствуют те же самые пурпурные и зеленые цвета, что он использовал в Марокко, но смешанные в более бледные оттенки.

Матиссу понадобилось некоторое время, чтобы заново привыкнуть[5] к Исси и изменениям в свете – более скучному северному варианту. Хотя и не слишком много времени. Той весной и