Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

просто разговор, а именно разговор на какую-то тему («La Conversasion»). Картина нарисована в одной плоскости и на лишенном теней фоне в электрических, пурпурно-синих тонах. В центре, разделяя пару, художник поместил открытое окно, которое выходит на прекрасно ухоженный палисадник их виллы в Исси, с подстриженной зеленью и яркими, будто вибрирующими цветами. На железной решетке окна совершенно отчетливо читается слово «non» («нет»). Хотя Матисс часто писал людей, эта картина – редкий пример, где показаны отношения между ними, и одна из немногих, где изображены мужчина и женщина. Это, вероятно, была самая значимая работа, созданная им после возвращения из Танжера.

* * *

К заканчивающему работу над «Разговором» Матиссу нагрянул с визитом Сергей Щукин, коллекционер из России и самый важный его клиент. За последние несколько лет Щукин скупил почти все его работы.

С Матиссом он имел более близкие личные отношения, чем с другими художниками и зачастую приходил к нему прямо в студию, чтобы выбрать какое-то полотно. У Матисса это вызывало смешанные чувства. Он любил поворчать, говоря: «Он всегда выбирает самые лучшие»[11].

Этот визит летом ничем не отличался от других, и Щукин выбрал пять полотен, включая четыре самые прекрасные картины, которые художник написал после возвращения из Марокко: «Разговор», «Настурции и “Танец” II», «Уголок мастерской» и «Красные рыбки». Пятая – портрет марокканского юноши, «Марокканец Амидо». Ее запаковали и отправили в Москву вместе с другими полотнами, на которых едва высохла краска.

Глава 14

Щукин посетил Матисса первый раз в 1906 году, когда тому было 36 лет. Он считался кем-то вроде шарлатана среди художников Франции после того, как выставил свои скандальные фовистские полотна, которые почти не продавались. Художник был на пороге нищеты.

Щукин не сразу оценил фовистские работы Матисса. Хотя его и привлекали огненные цвета его картин, во время первого посещения студии Щукин выбрал намного более спокойный натюрморт, написанный в 1900 году, – «Посуда на столе», с изображением фарфоровой супницы, чашки и шоколадницы (свадебный подарок Альберта Mарке) на столе, покрытом красноватой скатертью. Краски на картине почти размыты, преобладают коричневые и дымчато-красные оттенки. Матисс купил «Три купальщицы» Сезанна у Амбруаза Воллара в конце 1899 года, и в его работах стало заметно влияние сдвига плоскостей в композиции картины, а предметы начали терять свои естественные цвета. «Посуда на столе» стала несколько неожиданным первым приобретением, так как была написана в значительно более приглушенной палитре чем та, благодаря которой художник обрел всемирную известность. И она казалась менее яркой в сравнении с работой, увиденной на последних салонах будущим покровителем Матисса из России.

Щукин говорил Матиссу: «Я покупаю ее [sic], но мне придется подержать ее дома несколько дней, и если я смогу привыкнуть к ней, и мне она будет все еще интересна, я возьму ее» [1]. Щукин таким образом проверял картину, прежде чем полностью принять ее. Эта идея шла вразрез с общепринятой точкой зрения, в соответствии с которой вам нравится картина с первого взгляда [2] или не нравится совсем.

Матисс позволил Щукину взять полотно и две литографии, а также рисунок [3] самого себя в роли рыбака [4] в Коллиуре («Le Pêcheur»).

В Москве Щукин повесил картину вместе с другими работами авангардистов (которые он начал собирать с 1898 года) на месяц, чтобы убедиться, что она все еще представляет для него интерес. Да, она была ему интересна. Спустя десятилетия Матисс вспоминал с облегчением: «Мне повезло, что он смог вынести это первое испытание без труда и мой натюрморт его не слишком утомил» [5].

Покупка стала ключевым моментом для будущей карьеры Матисса и дала ему столь необходимую в то время поддержку не только в финансовом плане. В лице Щукина он приобрел покровителя, который вдохновлял его писать так, как ему хочется. Он мог всегда рассчитывать на поддержку с его стороны, он знал, что его работы будут вывешены, а не просто скатаны в рулоны и убраны на хранение в качестве инвестиций. Щукин подписывал свои письма Матиссу словами «ваш преданный» вполне искренне. Сын Матисса Пьер, ставший известным галеристом в Нью-Йорке, отзывался о преданности Щукина, говоря: «Он был хорошим человеком, потому что он всегда возвращался» [6].

* * *

Во время своего посещения студии Матисса в Исси в июле 1912 года Щукин позировал для своего портрета. Сначала это был этюд, выполненный угольным карандашом, а затем планировалось написать его маслом. Рано поседевший (уже к сорока годам), Щукин был невысок ростом, но силен, с большой головой и угрюмым выражением лица, на котором красовались импозантные усы. Сторонник четкого режима дня, он ежедневно делал зарядку, строго придерживался вегетарианской диеты и спал с открытым окном даже зимой [7].

Для своего карандашного рисунка Матисс слегка потер бумагу, размазал графит, чтобы изобразить выступающие скулы и выпуклый лоб, что придало русскому хитрый, почти лисий вид. Впечатление дополняли пристальный взгляд его проницательных глаз, поджатые губы и тщательно причесанные волосы. Лицо похоже на маску. «В этом рисунке было что-то азиатское и Щукину это не нравилось, – как говорил позже Матисс. – Прежде всего он стремился быть европейцем. Я показал его азиатский характер, и это немного задело его за живое. Но, как говорит Боннар, портреты со временем всегда приобретают больше сходства с оригиналом» [8]. По непонятным причинам портрет в масле так никогда и не был сделан. Матисс хранил этот рисунок всю свою жизнь.

В детстве Щукин так сильно заикался, что почти не мог говорить. Отец отправил его братьев учиться в немецкий интернат в Санкт-Петербурге, а Сергея оставили дома, где тот получал домашнее образование со своими сестрами. Почти в 18 лет ему наконец позволили отправиться за границу. Он провел лето около Мюнстера в Германии, где лечился от заикания [9]. Затем юноша остался в Германии еще на три года, чтобы изучать коммерцию в городе, известном своей текстильной промышленностью.

Среди своих братьев Щукин обладал лучшей деловой хваткой, и, вернувшись в Москву, он почти сразу взял в свои руки семейный бизнес по производству шерсти и хлопка, который в итоге превратился в текстильную империю. Во время революции 1905 года он значительно увеличил состояние семьи тем, что скупал ткани по бросовым ценам, а затем, когда восстание было подавлено и цены поднялись, продавал товар, фактически захватив рынок [10]. Матисс называл его «проницательным, хитрым и серьезным» [11].

Щукины происходили из торгового сословия, представители которого разбогатели на рубеже ХХ столетия. Они были частью поколения беспокойных банкиров, строителей и купцов, не относившихся к старым аристократическим родам, – они были выходцами из семей, поднявшихся с самых низов, из бедноты и даже из крепостных. Как писал первый библиограф Щукина Беверли Уитни Кин: «Русские Фрики, Карнеги, Гарриманы и Рокфеллеры своего времени – которые были фактическими правителями Москвы» [12].