Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

Воллара», состоящий из углов и серых с коричневым плоскостей), тогда как Щукин привез более 50 его полотен, включая большое число картин, написанных во время его увлечения кубизмом. Он очень рано начал понимать их значение в будущем, еще до того, как кубизм завоевал свой статус, даже несмотря на то что описывал их воздействие следующим образом: «точно я набрал в рот куски битого стекла» [16]. Так же и страсть к Матиссу у Морозова не достигла таких заоблачных высот, как у Щукина (первый отобрал 11 полотен художника). Он любил Воллара и Боннара, тогда как Щукин купил только одну картину первого и ни одной у последнего.

Вот как описывал Морозова его будущий биограф Борис Терновец: «Чуждый страстности Щукина, вносящий всегда осторожность и строгость выбора, боящийся резкостей, всего неустановившегося, борящегося, Морозов предпочитал мирные поиски скитальческому темпераменту Щукина» [17].

«Чуждый страстности» – в данном случае довольно относительное определение. Сегодня эти полотна стали хитами выставок-блокбастеров, висят в виде плакатов в комнатах общежитий, воспроизводятся на сувенирных изделиях музеев, начиная от записных книжек до зонтов и носков. Но по меркам того времени коллекция Морозова содержала захватывающие дух, смелые работы, которые высмеивались критиками, общественностью, государственными институциями. Это были радикальные работы, разрушавшие установившиеся столетиями художественные традиции западного искусства.

Русский критик писал в 1914 году: «Но в наши неустойчивые переоценочные дни собирать творчество современников может только маньяк, спекулянт или “любитель”, чье эстетическое сознание выше сегодняшнего дня» [18]. Щукин и Морозов были далеко не любители, и они сохраняли страсть к коллекционированию на протяжении многих лет, никогда не пресыщаясь и не воспринимая свои коллекции как денежное вложение. Они не тратили целое состояние на предметы искусства, надеясь однажды заработать на этом. Скорее, они покупали картины, которые им нравились, производили на них впечатление. И они сразу развешивали полотна на стенах своих домов. Их считали крайне эксцентричными коллекционерами, даже совершенно безумными. Это делало их в глазах многих даже более безумными, чем сами художники-авангардисты.

Матисс признавал их смелость. Он писал: «Нужна дерзость, чтобы рисовать в такой манере, и смелость, чтобы покупать картины, нарисованные в этом стиле» [19].

Глава 16

Щукин считал, что к коллекционированию он пришел, заплатив высокую цену: искусство и удовольствие, которое он получал от него, были как бы платой за все страдания, через которые он прошел.

В ноябре 1905 года во время политических и социальных потрясений в семье Щукина случилась трагедия. Его тезка и младший из его трех сыновей исчез. Зима прошла без каких-либо новостей о его семнадцатилетнем сыне.

В апреле Щукин отправился в Париж с целью посещения Салона Независимых 1906 года, где он увидел самую большую и смелую работу Матисса на тот момент – «Радость жизни» (cм. изобр. 3). Так случилось, что он был в галерее, когда продавец Амбруаз Воллар протискивался через толпу с табличкой «продано» в руке [1], так как картина была уже куплена Лео Стайном. Хотя картина мало кому понравилась, на Щукина оказали сильное впечатление ее яркие цвета, искривленные фигуры, резкие изменения в масштабе. Он сказал Воллару, что хотел бы встретиться с художником.

Но прежде чем это произошло, в Гранд-Отель доставили адресованную ему телеграмму [2]. В Москву пришла весна, потеплело, лед на Москве-реке растаял, и всплыло тело его сына. Щукин ринулся домой. Причиной смерти мальчика назвали самоубийство.

Щукин вернулся в Париж почти сразу. В начале мая, помня о впечатлении, которое он испытал, увидев еще не просохшие пульсирующие цвета идиллистической картины «Радость жизни», пятидесетидвухлетний разбитый горем Щукин взобрался по 102 ступеням в студию Матисса на пятом этаже в доме на набережной Сен-Мишель, чтобы встретиться с художником.

Матисс сильно переживал из-за жесткой критики «Радости жизни», раздававшейся даже со стороны его самых верных поклонников. Его друг, художник-пуантилист Поль Синьяк, который купил крайне радикальную картину «Роскошь, покой и наслаждение» всего год назад и чья поддержка была так важна для Матисса, писал другому художнику: «Матисс, чьи изыскания мне до сих пор нравились, как мне кажется, совершенно испортился. На полотне размером в два с половиной метра он обвел неких странных персонажей линией толщиной с большой палец, затем покрыл все это ровными, четко очерченными пятнами цвета – какими бы чистыми они ни были, они кажутся отвратительными … Ох уж эти розовые, телесные тона»[3]. Синьяк сравнил картину с «разноцветными витринами в магазине красок, лаков и домашней утвари». Принимая во внимание, что родители Матисса торговали подобными изделиями в магазинчике маленького провинциального городка, издевка была бы особенно оскорбительна.

Встреча Матисса и Щукина в тот весенний день стала началом таких отношений между художником и коллекционером, которых у них до сих пор не было и больше не будет. Оба нашли в них то, в чем отчаянно нуждались.

* * *

В канун Рождества следующего года в семье Щукина опять случилась трагедия. Его жена Лидия, десятью годами младше мужа, известная московская красавица и наследница большого состояния, полученного добычей угля, заболела. Доктора диагностировали у нее рак. Через неделю она умерла.

В течение целого года во дворце Трубецких не появилось ни одного нового полотна. Величайший из живущих в то время коллекционеров современного искусства ничего не покупал[4].

Разбитый тяжелыми утратами Щукин отправился в Египет. Так же он поступил зимой, после исчезновения сына. С караваном, состоящим из 28 верблюдов, 15 бедуинов, 2 драгоманов, повара и слуги, он и его семья отправились в монастырь Святой Екатерины, построенный у подножья горы Синай в середине VI века[5]. Это было своеобразное паломничество, хотя Щукин был не слишком религиозным человеком[6]. Как он писал в своем дневнике: «В течение короткого времени пришлось пережить много тяжелого, перенести незаменимые утраты. Начинать новую жизнь не чувствовал в себе достаточно силы»[7].

Караван следовал по древнему паломническому пути с бесплодным ландшафтом к стоящему совершенно изолированно монастырю Святой Екатерины, где Щукину был послан благоприятный знак. Как писала его первый биограф Беверли Кин: «Однажды, гуляя по монастырю, он наткнулся на келью молодого монаха. На стене крошечной кельи, подобно иконке, висела репродукция картины Матисса, неожиданно яркое напоминание о внешнем мире»[8]. Молодой человек пытался рисовать в стиле фовизма, используя довольно грубые инструменты и краски, которые он сам делал. Время, которое Щукин провел с молодым отшельником, помогло ему излечиться, отвлечься от себя и своих проблем. Это также побудило его открыть дом для посетителей и делиться с людьми своей коллекцией. Вернувшись в Париж, он первым делом отправил большую посылку с красками и кистями монаху и рассказал всю эту замечательную историю Матиссу. Кин узнала ее от дочери и постоянной спутницы Матисса, Маргариты.

В начале января 1908 года, вскоре после возвращения из Египта, Щукин опять получил