Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

Проследив за погрузкой картин в товарный вагон поезда, направляющегося в Москву в начале ноября 1910 года, Матисс сел в поезд, идущий на юг, в Испанию. Через 26 часов он прибыл в Мадрид. Той ночью он не мог заснуть. У него началась бессонница[19]. Через несколько недель, как результат хронической бессонницы и расшатанных нервов, случился нервный срыв. «Со всеми художниками такое случается. Это и делает их художниками, но я еще сильнее этому подвержен, – писал он своей жене из Испании, прекрасно осознавая нестабильное состояние своего разума. – Возможно, именно поэтому мои работы такие необычные»[20].

«Ваши панно прибыли и повешаны, – писал тем временем Щукин, не упоминая о мазке красной краски, который был нанесен на оскорбляющие глаз гениталии на картине “Музыка”. – Эффект неплохой. К несчастью, вечером при электрическом освещении синий сильно меняется. Он становится почти мрачным, почти черным. Но в целом я нахожу панно интересными и надеюсь однажды полюбить их»[21]. Он высказывался довольно осторожно, но, что важно, оставался преданным художнику. «Я полностью Вам доверяю, – добавлял он. – Публика против вас, но будущее за вами».

Когда молодой русский художник Борис Терновец, который позже станет директором музея, где окажутся панно, увидел их висящими на стенах дома Щукина сразу после того, как они были доставлены в Москву, его особенно поразило панно «Танец»: «Нет возможности передать словами всю законченность, внутреннюю замкнутость, завершенность композиции; искривленные вывихнутые члены нисколько, ни на минуту не шокируют глаза: так все на месте, так все необходимо как целое, так все проникнуто внутренней закономерностью. Если стоять в полутемной комнате рядом и слегка прищурить глаза – получается что-то фантастическое, сказочное, все оживает, движется, несется в диком неудержимом порыве»[22]. Терновцу посчастливилось увидеть ее своими глазами и получить непосредственное впечатление от висящей над лестницей в доме Щукина картины, и, как очень проницательный критик, возможно, единственный понял ее величие: «Это лучшее из того, что создано Матиссом, и, быть может, лучшее из того, что вообще дал пока ХХ век. Это не живопись (ибо здесь нет формы), не картина – это иной род декоративно-монументального искусства – в тысячу раз сильнейший и потрясающий».

* * *

Несчастья продолжали преследовать главного коллекционера работ Матисса. В январе 1910 года, в третью годовщину смерти его жены, сын Щукина, двадцатиоднолетний Григорий, застрелился у себя дома[23]. У него была доброкачественная опухоль у основания черепа, он был глух с рождения, и его мучили изнуряющие мигрени. Только мать могла их снять[24], и ее смерть сильно ударила по нему.

Уже второй сын Щукина покончил жизнь самоубийством. Некоторые недоброжелатели даже утверждали: это его ужасный вкус в искусстве, а именно, работы Матисса, Пикассо и других художников, которые он повесил на стенах своего дома, привел к тому, что молодые уходят из жизни[25]. Щукин, находившийся в то время в Париже, восстанавливаясь после серьезной травмы глаза, полученной во время третьего путешествия в Египет, сел на поезд до Москвы, чтобы похоронить еще одного своего сына.

По словам его внука Андре-Марка Делок-Фурко, «Из этих трагедий появился совершенно другой Щукин»[26]. Его коллекция поглощала все больше его времени, и в ней он находил утешение: «Коллекционирование стало своего рода лекарством. Гостиная стала своеобразной оранжереей, где, по его словам, он может немного отдохнуть, впитывая всю эту красоту на стенах». Он сбегал от действительности, окунаясь в цвета западноевропейских модернистов, особенно Матисса. Если сам акт рисования был для Матисса одним из способов ненадолго освободиться от глубокой тревоги, то созерцание этих полотен помогло Щукину хотя бы на короткое время забыть об утратах и семейных трагедиях шекспировского масштаба.

Из всех мест в доме, заполненных произведениями искусства, Щукин предпочитал комнату Матисса на втором этаже. Он говорил, что это была «оранжерея ароматная, а иногда ядовитая, но всегда прекрасных орхидей»[27].

Глава 17

Лето подходило к концу. Ночи становились прохладнее, а потом и дни, по мере того как осень вступала в свои права в Исси-ле-Мулино. Сливы, виноград и первые яблоки и последние дыни распродавали из деревянных ящиков. Стаи уток, чирков и шелохвостов клинообразными стаями пролетали над виллой Матисса к югу. Листья широких крон деревьев, в их обнесенных изгородью саду, начали менять цвет и опадать. Приближался Осенний салон.

Салон был одной из наиболее важных ежегодных выставок предметов искусства, организованной в ответ на консервативные, официально спонсируемые Академией выставки с довольно жесткими правилами. Салон Независимых, выставка Общества независимых художников проводились весной начиная с 1884 года. Туда принимались работы любых художников, пожелавших в ней участвовать. В ней не было ни жюри (ни медалей), вместо этого работали комитеты (Матисса избрали в комитет по отбору картин для выставки 1906 года). Эта выставка считалась очень важной для художников, и с годами она становилась все масштабнее. Так, например, в 1905 году она включала 4 269 работ от 669 художников[1].

В 1903 году открылся ее осенний соперник в подвале Малого дворца (Пти-Пале). Осенний салон сразу же стал очень популярен и вскоре переехал в просторный выставочный зал Большого Дворца (Гран-Пале), построенного между Елисейскими полями и Сеной для Всемирной выставки 1900 года. Третья выставка, на новом месте, включала 1 625 работ от 397 художников[2], ретроспективы работы Ренуара, Мане и Энгра. В отличие от Весеннего, Осенний салон мог похвастаться жюри, состоящим из либеральных творческих сверстников выставлявшихся художников. Хотя не все были довольны членами жюри, о чем ясно свидетельствует запись 1913 года в дневнике Марселя Самба:

«Они совещаются, поднимают зонтики, чтобы проголосовать, или бегают по коридорам, чтобы обсудить работы. Матисс широко открывает глаза, когда встречает нас: “Я никого не знаю”. Сбежавшие ученики из Школы изящных искусств. Вопящие и подозрительные, богатые дети [rastaquouères][25].

Их работы? Грязные безделушки [navets]! И они судят! Правда, что у них больше вкуса, когда нужно судить, чем таланта, когда нужно творить.

Скорость, с которой они выносят суждения! Картины уносятся рысью, выставляются для обзора на козлах перед уставшими и сонными лицами жюри»[3].

Матисс регулярно появлялся на обоих салонах. В 1904 году он показал на Осеннем салоне 14 полотен и 2 глиняных скульптуры, отлитые в бронзе. Это были работы, созданные летом, когда он жил у Синьяка и его семьи в Сен-Тропе. На Салоне Независимых следующей весной он выставил 8 картин, включая поразительную «Роскошь, покой и наслаждение», купленную Синьяком, возможно, совершенно верно улавливавшим свое пуантилистическое влияние. А на знаменитый Осенний салон 1905 года, после которого возник термин «фовизм», Матисс отправил 8 картин, написанных маслом, и две – акварелью, все они были сделаны в течение