Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

пешком и верхом на муле или лошади. За городом, на зеленеющем полуострове, рос вереск высотою с лошадь, по склонам вились заросли ладанника с бумажно-белыми лепестками, в кустах в изобилии водились кролики и дикие кабаны[1]. Амели нередко сопровождала мужа.

Растительность в районе Танжера поразила Матисса, и хотя он редко писал природные пейзажи, необходимо было выполнить заказ Морозова на две такие картины. В сентябре он отправил письмо своему русскому покровителю, извиняясь за задержку и обещая выполнить заказ зимой. Матисс осознал, что работать в людном месте в Танжере для него невозможно, и искал более уединенный уголок.

С помощью Уолтера Харриса – друга султана, легендарного репортера газеты The Times и британского агента, поселившегося в Марокко в 1887 году в возрасте 21 года, – Матисс получил разрешение работать в частном саду Виллы Брукс. Большая территория поместья принадлежала англичанину Джону Бруксу – отпрыску одной из самых известных британских семей в Танжере. Он был сыном Джона Хэя Брукса, сыгравшего значительную роль в строительстве церкви Святого Андрея. В течение двух десятилетий Джон Хэй Брукс занимал должности казначея и настоятеля капеллана, а также активно участвовал в оформлении церкви. В свою очередь, его отец и дед Джона Брукса – сэр Джон Хэй Драммонд Хэй – долгое время служил британским консулом в Танжере и приобрел виллу с прилегающими землями в середине XIX века. Пра-прадед нынешнего владельца виллы – Эдвард Драммонд Хэй – служил британским представителем в городе в течение 15 лет, в том числе во время визита Делакруа. После покупки этого владения Хэй Драммонд Хэй разбил сад в английском стиле, с извивающимися тропинками, усаженный платанами, эвкалиптами и миртами. В садах росли апельсины и лимоны, а также располагались большие цветочные клумбы. В своих письмах Матисс, почти не владеющий английским языком, называет ее «Вилла Бронкс» или пишет название во французской фонетике «Broux». В марокканской версии арабского языка она называлась Сенья аль-Хашти (Весна Хашти).

Поместье Бруксов находилось в 15 минутах ходьбы от «Отель Вилла де Франс», на границе испанского квартала Сан-Франциско. Название этого квартала связано с францисканцами, а также с расположенными здесь резиденциями испанской католической миссии, госпиталем и консульством, выстроившимися в ряд среди живописных низких холмов. «Невероятно, поле за полем, насколько хватает глаз»[2], – вспоминал позже Матисс. Он не преувеличивал. Земли поместья занимали почти 16 гектаров.

Сегодня пожилые соседи с тоской вспоминают «Парк Брукс», последний клочок земли, остававшийся от поместья и застроенный в начале 2000-х годов. Цветы и деревья исчезли под многоквартирными домами, и лишь слабыми напоминаниями о прошлом служат мастерская с названием «Брукс», «Аптека Брукс» и «Мойка Брукс, автомойка для элитных машин». Пара коренастых деревьев, когда-то обозначавших въезд на территорию усадьбы, теперь стоят в центре транспортной развязки. Внутри самой виллы, совместившей в себе неомавританский и неоклассический стили, в 2022 году открылся элитный ресторан. Ее интерьеры, судя по всему, остались нетронутыми.

В застегнутом на все пуговицы пиджаке Матисс в сопровождении жены Амели подходил к Вилле Брукс[3], стучался в ворота и ждал, пока ему откроет один из здешних марокканских работников. В одном из прилегающих зданий он хранил свои материалы: краски, холсты и мольберт[4]. Стараясь избегать знакомые цветы и растения, он направлялся к зарослям пальмы, алоэ и аканта и ставил мольберт в тени. «Я работал среди больших деревьев, высоко надо мной нависали их кроны. Землю застилали аканты. Раньше я никогда не видел аканта»[5]. – Даже три десятилетия спустя он живо вспоминал этот сад. Сад произвел на Матисса неизгладимое впечатление. Раньше он встречал это растение только на рисунках коринфских капителей, когда учился в Школе изящных искусств. Акант, с его зазубренными острыми листьями, берет свое название от греческого слова ἄκανθα, что в переводе значит «шип». Он был весьма популярен в греко-римском мире. Им украшали колонны, фронтоны и карнизы храмов и прочих зданий. Он вился вокруг фонтанов, цветочных горшков и керамической посуды: «Потрясающее растение! Живые аканты гораздо интереснее тех, что я видел в школе! Я в восторге от вида огромных высоких деревьев и аканта под ними, такого густого и роскошного, едва ли не более интересного, чем деревья»[6].

Сохранилась темная фотография, на которой он, одетый в белую рубашку с короткими рукавами, облегающий жилет и плоскую кепку, рисует на переносном мольберте. Те немногие семейные фотографии, сделанные на Вилле Брукс, что были опубликованы, получились слишком темными. Возможно, потому что Матисс забыл дома[7] инструкцию к новой камере, которую купил в универмаге «О Бон Марше» (Au Bon Marché) в Париже специально для путешествия. В письме к дочери он попросил найти дома инструкцию и отправить ему по почте.

Чтобы не мешать художнику, хозяин поместья избегал той части сада, где работал Матисс. Он описывал Брукса как «угрюмого»[8]. Десять лет назад его родители погибли в результате скандального убийства-самоубийства, произошедшего в их шотландском поместье под Эдинбургом. Отец дважды выстрелил в спящую мать из винтовки, а затем покончил с собой, пустив пулю себе в правый висок. Можно только представить, что чувствовал Брукс. Ко всему прочему, это событие разделило британское сообщество в Танжере. В церкви Святого Андрея установили табличку со словами:

«Эта мемориальная доска установлена некоторыми прихожанами в знак благодарности за их совместные и неустанные усилия, благодаря которым была возведена и поддерживается в надлежащем состоянии эта церковь».

Все еще не женатый в свои 34 года, Брукс считался мизантропом и богатым отшельником. Его сад, как правило, был закрыт для посещения. Для Матисса сделали исключение.

* * *

На Вилле Брукс Матисс, наконец, впервые испытал влияние знаменитого света Танжера. «После 15 дней и ночей непрерывных дождей мы наслаждаемся хорошей погодой и роскошной растительностью, – писал он близкому другу, художнику-фовисту Шарлю Камуану. – Я приступил к работе, и я не могу сказать, что недоволен, но мне очень трудно. Свет здесь такой мягкий, совершенно не похожий на свет в Средиземноморье»[9].

Под кистью Матисса сад постепенно оживал, хотя работа шла тяжело. Он долго привыкал к этому сочетанию африканского и атлантического света и был потрясен тем, с чем столкнулся в Танжере. «Какой он [свет] необычный и как сложно работать с синим, красным, желтым и зеленым»[10], – писал он Мангену.

Матисс изобразил сад полупрозрачным голубым цветом, наложенным на слой нежно-розового[11]. Небо, напротив, окрасил в полупрозрачный розовый оттенок поверх темно-синего фона. На картине отсутствуют человеческие фигуры, способные передать масштаб, но это и не требуется для передачи чувства величия. Сбоку раскинулось огромное пурпурное дерево, сочетающее в себе оба тона и объединяющее картину воедино, придавая сцене ощущение вертикальности и возвышенности.

Зимой в Танжере небо часто проясняется ближе к вечеру, облака расступаются и низко висящее солнце усиливает интенсивность цветов.