Аромат земляники. Светлые рассказы и дачные зарисовки. Современная проза - Гульнара Рахманова

Ей вдруг вспомнилась еще одна окрошка. Они вместе с Марусей делали ее на кухне общежития, куда Лиза приехала на ночевку после очередного концерта. Странный, казалось бы, выбор для ночного перекуса, но Лизе тогда безумно захотелось ее. А Маша всегда была с ней на одной волне, с ней заодно.

Они вместе резали все ингредиенты в большой таз с отколовшейся местами эмалью. Лиза – крупно, ей так больше нравилось, а Маруся – мелко. Лиза цокала и закатывала глаза, глядя на измельченную, по ее мнению, в пыль колбасу. «Не окрошка, а окрошечка какая-то», – думала она. А Маша лишь улыбалась. На буфете стоял старенький магнитофон и тихонько наигрывал песни, которые они только что слышали вживую.

– Мыши достали, – пожаловалась Маруся, дорезая последний кусок колбасы. – Убивать жалко, а жить с ними невозможно. Зарядку мою вчера сгрызли, сволочи.

И вот буквально в этот же момент по проводу магнитофона, тянувшегося к единственной свободной розетке, с буфета съехала мышь и деловито побежала по своим делам.

– Ты это видела? – громко засмеялась Маруся, – совсем расслабились, шуршалки.

– Шуршалки – это же… это ж… е… у-у-у-у-ут… ки в Москва-реке, – заикаясь от смеха, пищала Лиза.

– Утки и мы… мы… мыши-и-и-и, – сгибаясь пополам и вытирая слезы, говорила Маша.

Лизе принесли окрошку. Она помешивала ложкой содержимое тарелки и разглядывала каждый плавающий в ней кусочек. Повар явно был на стороне Маруси и нарезал все невероятно мелко. Что ж, он ничего не смыслит в кулинарном деле.

Лиза медленно ела окрошечку от шеф-повара и смотрела в окно. У стен театра две юные студентки снимали какие-то видео для соцсетей. Даже со стороны было видно, как они близки и важны друг для друга и что остальной мир не существует для них, когда они рядом.

Лиза сама часто, описывая свою дружбу с Марусей, говорила, что в мире нет подходящего слова, которое бы описало, кто они друг другу. Что-то такое драгоценное, что не описать обыденным словом «подруга». Что-то намного масштабнее этого слова.

В период юношеского максимализма друзья становятся центром вселенной, важнее родителей или учителей. А уж такие, как Маша для Лизы, – такие становятся частью ее самой. Она может дополнять, может противоречить. Но главное, что она есть. Сейчас, к примеру, Лиза со смехом вспоминает, что в старших классах они с Марусей ходили за ручку, как единое целое. «Только ухажеров отпугивали», – думает она. Но тогда они и не представляли, что это вовсе не обязательно. Они настолько сильно срослись духовно, что это как будто было просто дополнением к картине.

Окрошка оказалась безумно вкусной и закончилась. Лиза поняла, что все еще голодна, и заказала рыбный стейк. И не исключено, что, покончив с ним, она проголодается еще больше. Чем ближе полночь, тем больше она хочет есть – такая уж особенность организма. Маруся же, наоборот, всегда на каких-то диетах. То не ест после шести вечера, а потом всю ночь видит во сне кастрюлю с борщом и бесконечные стопки блинчиков. То жарит котлеты на воде вместо масла, то вообще отказывается от мяса.

Лиза часто размышляла о том, какие люди притягиваются друг к другу: сильно похожие или абсолютно разные? И окончательного ответа у нее до сих пор не было. Вот они с Марусей как будто кусочки абсолютно разной ткани: Маруся, конечно же, шелк, такой легкий, непосредственный, воздушный, а Лиза – хлопок, основательный, настоящий, постоянный. Но при этом они часть одного покрывала, которое играет всеми этими красками сразу. И оба эти кусочка важны. И без одного из этих кусочков такого покрывала бы не было. Как и их крепкой дружбы.

Солнце садилось за крыши домов и наконец давало шанс вдохнуть поглубже. Людей на улице становилось больше. У стен театра появились уличные музыканты и пели уже порядком поднадоевшие рок-хиты. По дороге за углом одна за одной проезжали машины, поливающие улицу водой, а люди на тротуарах не сторонились их, а с улыбками подставляли лица свежим каплям воды. В воздухе пахло прибитой к асфальту пылью.

Лиза по-прежнему сидела в одиночестве и помешивала лед в лимонаде с базиликом. Признаться, она никого и не ждала. Во всяком случае в привычном понимании этого слова. Она была на встрече сама с собой. Но у этой встречи была очень особенная причина.

– Молодой человек, а можно меню с десертами? – подняла руку, громко крикнула она уже сменившемуся официанту и продолжила шепотом уже себе под нос: – Сегодня у Маруси день рождения…

В меню были «Наполеон» и брауни, тирамису и эклеры, штоллен и штрудель. Это все не то, это не про нее. Она и сладкого-то не ест толком со своими диетами.

– Молодой человек, а можно мне лимонный пломбир? Не любит Маруся сладкое… э-э-э… не любила точнее. А у нее сегодня день рождения… Тридцать пять лет… было бы, – тараторила с натянутой улыбкой Лиза. – В общем, можно пломбир и, если есть, свечку? Задуть хочу.

– Хорошо, сейчас что-нибудь придумаем, – неловко улыбнулся в ответ официант и удалился.

– Ничего себе, тридцать пять лет, Марусь, – в пустоту сказала Лиза. – А вроде как вчера с клоуном обнимались.

Лиза продолжала катать трубочкой лед в стакане и улыбалась, изредка похмыкивая. Глаза у нее блестели, но плакать она не собиралась. С Марусей, кстати, они, казалось, никогда не плакали. Может быть, всего пару раз в жизни. Обычно они старались превентивно успокоить друг друга и перевести даже самую страшную по тем меркам ситуацию в шутку. Слезы были крайней степенью отчаяния и обязательно ранили их обеих.

Уже во взрослом возрасте Маруся жила по принципу «здесь и сейчас» и даже сделала себе татуировку с этой красивой фразой. Многим казалось инфантильным то, что она не думает о надежном завтра, не прикрывает свой тыл материально, а отдает предпочтение сиюминутным желаниям и глупым прихотям, по мнению многих. Да и сама Лиза не всегда одобряла этот гедонизм.

– Лиз, ну какие ипотеки? Здесь и сейчас, запомни! А здесь и сейчас я счастлива, – декламировала Маруся. – Поехали лучше завтра на гору, на борде кататься.

– Да боюсь я горы, – отвечала Лиза. – Здесь и сейчас боюсь!

И до сих пор никто не может точно ответить и отрефлексировать, было ли в этом отношении к жизни какое-то предчувствие или знание. Зачем «здесь» и почему «сейчас» в какой-то момент стали так важны?

Официант поставил на столик перед Лизой желтоватый пломбир в креманке и неуверенно воткнул в него маленькую золотистую свечку.

– Спасибо большое, молодой человек, и принесите сразу счет, пожалуйста.

– Зажечь свечку? – тихо добавил официант.

– Да, пожалуйста.

За окнами ресторана засинивалось. Солнце село, но было видно, что постепенно душный зной