Аромат земляники. Светлые рассказы и дачные зарисовки. Современная проза - Гульнара Рахманова

в детстве. Я узнал, что она никогда не была замужем и после учебы вернулась в родной город. Работала репетитором по музыке в местной музыкальной школе. Мне было хорошо здесь и хорошо с ней, как нигде и ни с кем до этого. Наговорившись, мы попрощались, довольные друг другом.

На следующий день у Ани была работа, а мне пора было в Краснодар. Там работали археологи, с которыми я договорился, что покажу свою находку. Я собирался отдать додекаэдр на изучение и полететь в Москву. Надо было возвращаться к работе.

Через неделю с обеденного перерыва в офисе я позвонил археологу, который обещал проверить мой додекаэдр. И вот что он мне рассказал:

– Слушай, предмет не древний. Его в 1970–1980-е сделал кто-то из художников по металлу. Мой знакомый сказал, что в городе N мастера любили делать такие штуковины – в подражание додекаэдрам. Для тренировки. Их же давно находят! Извини, что плохие новости приношу.

Я спросил про надпись. Она оказалась большим отрывком на древнегреческом, который представлял собой перевод из «Скорбных элегий» римского писателя Овидия.

Когда-то он был отправлен в ссылку и десять лет томился, извините за невольный каламбур, в городе Томы на Черном море (сейчас там румынский порт Констанца). Но для него черноморское побережье было не дорогим местом детских игр, а суровым северным относительно всего, что он знал, краем, диким и варварским. Сколь многое определяет восприятие!

В «Скорбных элегиях» и в том отрывке, который выгравировал на моем додекаэдре местный художник – он то, может быть, всю жизнь прожил здесь, в городе N, – Овидий вспоминает о родине и рассказывает, как тоскует по ней.

А я тосковал по Ане. Странно, но новость, что додекаэдр был ненастоящим, почти не расстроила меня. Я был благодарен всей этой истории за то, что она вернула мне южное лето, маленький городок, который я знал с детства, вернула девочку, которая мне нравилась. Я взял отпуск на две недели и позвонил по номеру, который мне оставила Аня.

– Привет! Как дела? Ты в следующую субботу свободна? Может быть, съездим на море, покатаемся на теплоходе?

Хали-хало

Автор рассказа Гульнара Рахманова

«Эй! Скорее просыпайся, а то не успеем поиграть!» – слышу я веселый, чуть хрипловатый мальчишеский голос. От неожиданности я ныряю под одеяло, но тут же понимаю, чей это голос – моего соседа по даче Сережки, – и тут же выныриваю.

– Привет! Ты как здесь оказался? – все еще не веря, что он стоит прямо в дверях, спрашиваю я. Сережка выглядит как огромная тень, со всех сторон озаренная солнечным светом, и я узнаю его только по голосу.

– Твоя бабушка сказала, что ты спишь до сих пор! Но ты посмотри, какое солнце! Разве можно спать до обеда?

– Ну, хорошо. Я сейчас выйду! Подождешь на улице?

– У тебя пять минут!

Ноги касаются прохладного дощатого пола, голова легко пролезает в широкий вырез белого хлопкового платья в красный горошек. В зеркале проносится девочка восьми лет, напоминающая нескладную геометрическую фигуру: острые плечи, тоненькие ножки с огромными чашечками коленок.

В следующую секунду уже на нагретой до дурноты веранде я поворачиваю туго поддающийся, слегка заржавевший барашек смесителя, и теплая от солнца вода звенит по жестяной эмалированной раковине. Я ловлю руками прозрачный поток и с удовольствием умываюсь. Вода становится холоднее и холоднее! Зубы чистить приходится уже совсем ледяной. От этого и от мятного вкуса зубной пасты сводит челюсти.

Кончиками пальцев быстро касаюсь блестящего чайника. Горячий! В граненый стакан в алюминиевом легком подстаканнике наливаю заварку: пахнет свежим чаем, смородиной и мятой. Доливаю горячей воды из блестящего чайника и жду, пока чаинки-балеринки закончат свой танец и улягутся на толстое дно стакана. Пока я спала, бабушка успела нажарить хлеб с яйцом. Мягкий сладкий хлеб съедается в два укуса, и я выбегаю на крыльцо. День такой жаркий, что можно не обуваться!

– Доброе утро, засоня! – ласково ворчит, не отвлекаясь от грядки с морковью, бабушка. – Подойди сюда, я покажу тебе, как морковь прореживают!

Теплые шершавые доски крыльца, горячие белые плитки дорожки, прохладная, слегка колючая трава и теплая рыхлая земля сменяются под ногами, пока я бегу к бабушке.

Оказывается, ничего сложного в прореживании нет: нужно просто вытянуть хвостики оттуда, где их кажется слишком много. Бабушка показывает мне такие места. Я тяну из зеленых зарослей недозревшие белые морковки, и мне становится жаль, что мы не даем им стать настоящими оранжевыми морковинами со сладкой сердцевиной, но бабушка будто понимает меня, потому что тут же ворчит утешительно: «На суп пойдут».

– Бабушка, меня Сережа ждет, – пытаюсь я отпроситься, мысленно уже смирившись, что бабушка скажет, что еще меня ждут сорняки на грядке с луком. Но бабушка только улыбается:

– Так он с самого утра тебя ждет! Ходит кругами: «Маша проснулась? Маша проснулась?» А Маша спит и спит! Ну, иди поиграй!

Мои пятки радостно отстукивают избавительную от сорняков победную песнь по горячим белым плиткам садовой дорожки и выводят меня прямо к Сережиному дому! Он звонко цокает большим, потерявшим цвет резиновым мячом по грунтовой дороге, разделяющей наши участки:

– В «Хали-хало»?

– Да! – радостно визжу я и прыгаю, хлопая в ладоши.

«Хали-хало» – моя любимая игра. Кидаешь мяч вверх и бежишь далеко-далеко, пока не услышишь «Стой», а потом нужно рассчитать расстояние до Сережки, да не в метрах, а в великанах – огромных шагах вприпрыжку, лилипутах – маленьких шажочках, когда пятка одной ступни ставится там, где начинаются пальцы ног, лягушках – прыжках с места.

Но сначала нужно загадать слово! В ноги впиваются мелкие камушки. Может быть, загадать «камень»? Начинается на «к» и заканчивается на «мягкий знак». Слишком легко! Тут же угадает! Ага! Столб, к которому крепятся провода! Хм, а он на «б» заканчивается или на «п»? Ну, конечно, на «б», проверочное слово «столбы»! Но «столб» как-то скучно…

– Ну, давай уже, называй слово! – торопит Сережка.

– Начинается на «о», заканчивается на «о». Это явление природы! – выпаливаю я.

– А-а-а-а, опять ты со своими облаками! Это слишком легко! Придумай что-нибудь другое! – отвечает Сережа.

Я замечаю, как ласточки летают вокруг гнезда, свитого прямо на вершине треугольной крыши Сережиного дома, и наконец выдаю:

– Начинается на «л», заканчивается на «а». Это птица, – я тут же жалею о сказанном: слишком легко! Сережа тут же отвечает:

– Ласточка.

Я бросаю мяч вверх и бегу вдоль участков в сторону леса. Чем ближе к лесу, тем больше хочется, чтобы Сережка наконец-то крикнул «Стой», но он все не кричит, а ноги уже донесли меня до сарайчика дяди Миши, а дядя Миша мне совсем не нравится! Он выглядит так, будто закопал на участке сокровища: слепой на один глаз и хромой на одну ногу. И мне бы совсем