Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

и еще большая часть внештатных профессоров и приват-доцентов были настроены к Веймарской республике враждебно и поначалу встретили нацистский режим как минимум благосклонно18. Были широко распространены, конечно с различной степенью и не везде, антисемитизм, националистические идеи («фёлькише») и мышление в биологизаторских категориях19. Студенты придерживались в основном еще более правых взглядов, чем преподаватели, и во многих местах организовывали «кампании против профессоров-евреев»20. Под волну увольнений и эмиграции, принимаемой подавляющим большинством университетских служащих без сопротивления, до 1938 года попало около тридцати процентов преподавательского состава и двадцати процентов профессоров21. На ученых советах, заседаниях и других университетских собраниях Адорно и Хоркхаймер встречали порой тех же самых сотрудников, которые до и во время национал-социализма занимали высокие посты. В относящемся к Мюнстерскому университету и финансируемом Фондом Рокфеллера дортмундском Центре социальных исследований, самом крупном в то время научно-исследовательском институте социальных наук в Европе, через несколько лет после окончания войны, по подсчетам, работали четырнадцать бывших имперских социологов22. Среди них были убежденные национал-социалисты, такие как Гюнтер Ипсен, ставший в 1951 году руководителем отдела23, и Элизабет Пфайль, которая «до 1945 года, будучи редактором отраслевого журнала Archiv für Bevölkerungswissenschaft und Bevölkerungspolitik, поддерживала проекты по эмпирической социологии и сама занималась ими»24. Очень востребована была экспертиза упомянутого социолога Людвига Нойндёрфера. Директор созданного весной 1943 года Социографического института во Франкфурте-на-Майне проводил исследования пространств в духе нацистской политики расселения для Генриха Гиммлера, рейхсфюрера СС и имперского комиссара по укреплению немецкой народности25. Любопытно, что институт в значительной степени финансировался на средства благотворительного Фонда Рокфеллера, который после 1933 года продолжал поддерживать как уволенных нацистами ученых, так и тех, кто вел себя по отношению к режиму лояльно или подчинился общей идеологии, в случае с Нойндёрфером это происходило еще продолжительное время после вступления США во Вторую мировую войну26. Может быть, в фонде предполагали, что, поддерживая эмпирические социальные исследования в нацистской Германии, не помогают режиму, а подрывным образом содействуют его дестабилизации? Когда «тысячелетний рейх» рухнул, Нойндёрфер вместе с коллегами предоставил американским офицерам уникальные сведения о социальной структуре Западной Германии27. Ему удалось использовать свои знания в восстановлении страны и таким образом продолжить деятельность в Федеративной Республике почти без затруднений.Сомнительная рекомендация

Когда в 1951 году на Вайнхаймском заседании[48] по эмпирическим социальным исследованиям Нойндёрфер представил свой специальный метод учета данных, Адорно был в высшей степени впечатлен «невероятным увеличением наглядности», которой таким образом можно добиться28. Его многолетний соратник Хоркхаймер даже завязал личные контакты с коллегой, которого в равной степени ценили в бывшем окружении Гиммлера, Фонде Рокфеллера и военной администрации США и который в итоге стал советником федерального правительства: как писали, «семьи Нойндёрфер и Хоркхаймер тесно дружат»29. Всего через семь лет после окончания войны Хоркхаймер поддержал бывшего исследователя рас Карла Валентина Мюллера доброжелательным отзывом. Бывший социал-демократ, интересующийся вопросами расовой гигиены, и директор училищ производственных советов свободных профсоюзов в Западной Саксонии, занимал в Третьем рейхе должность профессора в Имперском университете Праги как эксперт по расовой теории. В качестве специального уполномоченного по расовым вопросам он выступал в богемских землях за то, чтобы включить чехов в состав немецкой нации. После 1945 года Мюллер продолжил карьеру почти без затруднений и без особого ущерба для нее. Уже в 1946 году при поддержке нижнесаксонского министра образования, науки и культуры он создал Институт поддержки талантов (Institut für BegabtenFörderung) в Ганновере и вскоре стал одним из соучредителей научно-исследовательского общества по изучению международной проблемы беженцев. Когда Мюллер запрашивал финансирование у нижнесаксонского министерства образования, науки и культуры для своего Института эмпирической социологии, власти отправили запрос Хоркхаймеру о том, считает ли тот подобную поддержку целесообразной. В отзыве от 16 июня 1952 года социолог подтверждал, что коллега – добросовестный и усердный, а следовательно, достойный уважения эмпирик, «который, учитывая нехватку квалифицированных кадров, заслуживает поддержки»30. Вероятно, Хоркхаймер не знал всех подробностей о деятельности Мюллера при нацистах, но в то, что ему не было ничего или почти ничего неизвестно о способствующих карьере занятиях Мюллера в области расовой теории и демографической политики, учитывая еще ограниченное число социологов в ту пору, верится с трудом31. Предположительно, в кулуарах социологи были не менее разговорчивы, чем представители других профессиональных групп. Именно так можно было получить представление, к какому политическому лагерю принадлежит собеседник.

Когда в 1953 году Хоркхаймер пригласил своего коллегу Гелена прочитать доклад во Франкфуртском университете, тот встретил предложение без особого восторга. Ему не нравилось, что франкфуртцы при поддержке американских оккупационных властей стремятся, по-видимому, завоевать большее влияние внутри научной дисциплины, ион опасался, не движет ли Хоркхаймером прежде всего заинтересованность в том, чтобы подслушать своего соперника, которого тот видел в Гелене. Гелен считал «этот вид подслушивания» неподобающим, но решил, как писал Шельски, «принять вызов»32. В конце доклада «Философские размышления о проблеме власти» у Гелена и Адорно появилась возможность присмотреться друг к другу в небольшом кругу. 11 декабря 1953 года – трудно сказать со всей уверенностью – по-видимому, состоялась первая личная встреча двух ученых. Мнение, которое вынес о собеседнике Гелен, было далеко не лестным. Адорно, как писал он Шельски, «не очень умен и болтает без умолку. Любопытна нравственная оценка, которая выносится против всего, что не представляет собой хотя бы жалкое подобие Просвещения»33. Когда в 1954 году франкфуртец попытался привлечь Гелена в качестве автора для будущего журнала Philosophie und Gesellschaft, тот отреагировал крайне осторожно и заявил, что сообщит о решении после того, как ознакомится с первыми выпусками34. Он продолжал сохранять недоверие. Когда весной 1955 года Хоркхаймер вновь обратился к нему и предложил поучаствовать в новом обсуждении, Гелен счел предложение «чрезвычайно странным»35. Он полагал, согласно его сообщению Шельски, «что здесь замешан не только шпионаж (конечно!). Вероятно, есть и потребность выйти из изоляции и включиться туда, где происходит что-то новое»36.

Предложение Сталина

В 1952 году Вольфгангу Хариху наконец представился случай поговорить со своим другом по переписке Арнольдом Геленом лицом к лицу. В июне Харих отправился с лекциями в поездку по ФРГ, его железнодорожный маршрут пролегал через Гамбург, Дюссельдорф, Кёльн, Франкфурт-на-Майне, Мюнхен, Гёттинген, Ганновер и Гейдельберг, откуда он ненадолго заехал в Шпайер, чтобы навестить Гелена. На следующий год, в декабре 1953-го, ГДР собиралась почтить память философа Иоганна Готфрида Гердера по случаю стопятидесятилетия со дня его смерти и устроить всегерманское мероприятие. Выказывая почтение Гердеру, Гёте, Шиллеру, Лессингу, Баху или Гейне, СЕПГ прокладывала мостик к Западу и к буржуазной публике в социалистической части разделенной на два политических лагеря страны. Классики так же принадлежали к образовательному канону рабочего движения,