Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

время» Хайдеггера «важнейшей книгой (из написанного современными авторами)»59. Возможно, раннее увлечение Геленом было связано с тем, что развиваемый в его главном труде тезис о человеке как по своей природе нестабильном, всегда хрупком недостаточном существе содержит в себе не только антропологическое обоснование авторитарных порядков, к которому его часто сводили противники и сторонники книги. Как и в американском прагматизме, действие представляется в нем как творческий процесс, в котором восприятие, самонаблюдение, языковое кодирование и ритм при движении по кругу всегда сопряжены друг с другом60. Своей деятельностью человек создает пространство для новых комбинаций двигательной фантазии, «так что в результате он обладает открытым множеством произвольно варьируемых двигательных умений»61. Действия в описанном Геленом значении предстают как «надстроечный закон всех человеческих реализаций»62. Можно сказать, что, пока человек шевелит хоть мизинцем, речь идет об интеллектуальном, творческом и языковом процессе. Важное в истории философии различение тела и духа – здесь вновь параллель с прагматизмом – при таком взгляде остается сомнительным, как и в развивающейся в тот период в США кибернетике, которая так же пыталась объяснить функционирование технических аппаратов, процессы в биологических организмах, решение человеческих проблем и общественные процессы с помощью циклических моделей с обратной связью63. Поскольку человек в отличие от управляемых инстинктами животных не приспособлен ни к какой специальной среде, ему требуется колоссальный творческий потенциал для изменения внешнего мира таким образом, чтобы в нем выжить и с ним ужиться. Он создает себе вторую, искусственную природу. Человек от природы культурное существо.

В повседневной коммуникации Гелен не всегда достигал уровня своей теории. Как-то в начале 1970-х он навестил бывшего ахенского коллегу, который безудержно радовался первым шагам своей дочери, и Гелен с одобрением прокомментировал происходящее: у ребенка «хорошая поступь». Молодой отец был озадачен. Подобная формулировка была бы уместна, вероятно, в контексте разведения лошадей, но не применительно к маленькому человеческому существу, тем более от того, кто способен так многогранно описать связанную с действиями пластичность и креативность. Когда собеседник обратил внимание на удивительную разницу между грубым замечанием и изящными описаниями движений в трудах, ученый, ушедший в 1969 году с университетской службы, возразил: он всё это почерпнул лишь из книг64.

Адорно не хватает знания текста

Что касается Адорно, прагматистическое направление внутри ведущего в США философского дискурса не было ему близко. Хотя он и Хоркхаймер не сомневались, что соответствующие «авторы были либеральны, толерантны и оптимистичны»65, последний считал, что это редуцированный до выполнения технических или экономических целей разум – идейное направление, в котором главенствует чистое самосохранение субъекта. Адорно так же видел в представителях прагматизма коллег, которые были не в состоянии создать противовес инструментальному разуму, господствующему в позднекапиталистическом индустриальном массовом обществе. Обоим немецким ученым были незаметны старания этих авторов «удержать в рамках индивидуализм владения»66. Речь идет о получившей влияние с XVIII века традиции республиканской мысли, которая была связана в высокой степени с социальной и либеральной общностью и представители которой опирались на опыт основного, коммунального самоуправления, необходимого для развития творческих навыков в разрешении проблем. Например, политическая повестка Джона Дьюи была направлена «на восстановление находящейся под угрозой демократической общественности посредством возрождения к жизни местного самоуправления, в том числе в крупных городах, на предотвращение экспертократии, на ответственность общественности за непреднамеренные последствия, производимые в чудовищных размерах индустриальным обществом, на публичность и свободу социальных научных исследований»67.

Это имело мало общего с сокращенной формой чисто инструментального разума, которая подталкивала индивидов адаптироваться к функциональным объективным необходимостям и таким образом повышала риск усиления тоталитарных тенденций в обществе. Точно таким же плохим знанием текстов, по-видимому, можно охарактеризовать отношение Адорно к философской антропологии Гелена. Вслед за Хоркхаймером Адорно считал ее устаревшей, как и работы Хельмута Плеснера, однако такое отношение не помешало Хоркхаймеру пригласить Плеснера вместе с женой Моникой на время в институт, пока Адорно и его супруга Гретель на короткий период уехали из Франкфурта в США68. Возможно, косвенным признаком того, что Адорно не слишком близко был знаком с темой, служат взаимоисключающие аргументы, которые он выдвигал против антропологического подхода. Так, на докладе в Баде-Наухайме в 1957 году Адорно заявил, что ему претят «устойчивость и неизменность», которые Гелен приписывает человеческой натуре69. В действительности речь идет не о закрепленной неизменности, а о неустойчивой природе человека, его необычной открытости и пластичности. Ведь именно эта неопределенность привела Гелена к мысли, что непредсказуемого в своих страстях человека следует с помощью сильных институтов направлять по регулируемым траекториям. В выступлении Адорно опирался не на собственные выписки из книг, а на те, которые он поручил сделать Хабермасу. В его главном философском труде «Негативная диалектика», опубликованном в 1966 году, Адорно вновь раскритиковал тезис «преуспевающей антропологии», согласно которому «человек открыт», «пуст» и антропология изображает «собственную неопределенность, лживость как точность и позитивность»[52]. Обе точки зрения сами по себе обоснованны, но противоречат друг другу, однако Адорно, против обыкновения, отказывается разрешить противоречие диалектически. Возможно, со временем ученый, не заявляя об этом открыто, изменил свои взгляды. Вольфганг Харих, напротив, был настолько проникнут философской антропологией Гелена, что в письме «уважаемому товарищу» Дьёрдю Лукачу от 8 октября 1952 года расхваливал книгу «Человек» как «талантливейшее в сравнении с другими произведение», созданное в то время буржуазным философом70. К письму знаменитому венгерскому коллеге он приложил текст на пятнадцати машинописных листах об основных чертах теории действия Гелена. Его коллега по переписке и в самом деле заинтересовался книгой. Харих обещал ее раздобыть и тотчас прислать в Венгрию71. Обсуждая с Лукачем при разных случаях в 1955 и 1956 году концепцию его будущей книги по эстетике, Харих советовал до написания непременно прочитать работы Гелена по антропологии.

4. Обратившись к действительности

Поврежденная жизнь

В начале 1950-х годов западногерманская общественность горячо обсуждала главным образом два политических вопроса: «Интеграция с Западом или перевооружение?» – так звучал первый, и «За или против перевооружения?» – второй. Если Вольфганг Харих в Восточном Берлине рассматривал двугосударственность как «временное явление, которое необходимо как можно скорее преодолеть»1 и которое было навязано восточным немцам в результате основания Федеративной Республики в 1949 году, то федеральный канцлер Конрад Аденауэр больше не считал подобное преодоление реальной политической альтернативой в ближайшем будущем. Он форсировал создание новой западногерманской армии с целью надежной интеграции Федеративной Республики в возглавляемый США союз, который был направлен против расширения сферы советского влияния в Европе. Инициативу СССР по восстановлению единства Германии в 1952 году он оценил как попытку подорвать намеченный им курс на западную интеграцию. Аденауэр делал ставку на увеличение военных вооружений ФРГ. Правда, поначалу его планы по формированию немецкой армии, когда прошло