Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Я вымыла, как смогла, маме голову, протерла, причесала волосы, сменила мокрое полотенце, подостланное на подушку. Мама попросила, что отдохнуть бы ей надо, устала. Я заварила кисель на сладком квасу, остудила в сенках и опять, накрошив в него мелконько крошечек, Иринке велела покормить бабушку, осторожно, неторопливо… А сама сменила воду в тазу и начала мыть ноги… А они до того опухли, что меж пальцев просовывала мокрую узкую как ленточка тряпочку, сначала намыленную, затем просто мокрую и, когда перебрала все пальцы, тщательно протерла каждый по отдельности… Так же и пальцы на руках… Под ноги и под руки подостлала детскую желтую клеенку и мыла уже с мочалкой, несильно, но, по возможности, отмывая скопившиеся потные загрязненные места.

— Господи, как хорошо, легко стало… ровно на свет народилась…

— Мама, я не стану мыть тело — ты устала, протру теплым спиртом, скоро врач придет, а ты у нас будешь уже чистой, умытой, переодетой…

— Воля твоя… Только я очень устала…

— Я же быстро, только протру и переодену во все чистое. Я быстро… — Я протирала полуживое, до костей исхудавшее мамино тело, кусая губы, чтоб не разрыдаться вслух. И только переодела ее, уложила, попоила киселем и, собрав грязное белье, собралась унести, в дверь постучали. Сунула белье в чулан, таз с водой задвинула под кровать, открыла — пришел Василий Михайлович.

Поздоровались. Показала, где вымыть руки, полотенчико чистое подала, табуретку подставила и, прислонившись к дверному косяку, приготовилась слушать или исполнять, что посоветует врач. Он долго осматривал маму, слушал трубочкой, поколачивал по спине, по бокам пальцами, думал о чем-то, глядя в полузамерзшее окно. Чего спрашивал — отвечала. На счет больницы отсоветовал: лишний раз тревожить не надо; сделал два укола, на них мама никак не среагировала — не поморщилась, не простонала.

— Пелагия Андреевна, постарайтесь уснуть. Поправляйтесь понемногу, — и вышел в кухню, сказал приглушенно, что на этот раз он, пожалуй, бессилен чем-либо помочь. Она устала жить, и вот из нее постепенно уходит жизнь… Может, месяц еще протянет, хотя надежды на это мало, может, неделю, а то и того меньше… Сколько ей лет-то? Семьдесят два?.. Посмотрим. Вы и завтра выпишите врача на дом, участкового, а приду я… Ну, доброго всем здоровья. — Еще подошел к маме, но она спала.

Я сказала Зоре, чтоб потом зашел… мало ли. А сама соображала: что бы мне для мамы еще сделать, чем помочь… и тут же мысль: а если она умрет — где у нее лежит все приготовленное для крайнего случая? Не могла же Таисия и на это позариться?.. Господи, да прости ты меня за такие мысли. Прости меня, Господи… Это я от горя… прости…

Мама поспала хорошо, часов, наверное, пять, потом вскинулась, спросила: «Сколько-то время сейчас?» Я сказала, что половина восьмого, отставила тарелку с картошкой — ужинали как раз. Подошла к ней и хотела рассказать — напомнить, как, бывало, мы придем с танцев, заберем со стола в кухне кринку с молоком да хлеб — и впробеги по лестнице. Настроение у нас хорошее, натанцевались, — и едим хлеб с молоком, а хлеб мягкий, а молоко холодное… И тут слышим: «Девки, скоко время?» Мы, не сговариваясь, отвечаем, что скоро одиннадцать. Мама поговорит сама с собой, мол, уж вроде и выспалась, а время еще скоро одиннадцать, а глянет на часы — на них уж около двух!

— Я вот вам покажу, какие одиннадцать! Сейчас ухватом отхожу, дак сразу два станет! Кобылы вы колхозные!.. — постучит чернем ухвата по последней ступеньке узенькой лестницы, еще поворчит маленько и не то еще поспать соберется, а иной раз, коль уж разбудилась, так печь растоплять примется: пока то да се, пока хлеб выкатает, да пока тесто подойдет, а там уж и отец придет…

Я хотела напомнить маме об этом, отвлечь ее от горестных размышлений, а она вдруг:

— Мария! На меня ведь не угодишь… Обиходила меня, постель вот чистую изладила, все хорошо, только мне ведь домой надо…

— Как домой, мама? Ты ведь даже не ночевала… Врач завтра сюда придет. Спи спокойно, ни о чем не думай. Ребята тихо себя ведут, в избе тепло. Если чего надо — скажи, помогу, сделаю… Чего ж в нетопленую избу, на ночь глядя…

— Я все понимаю, и хлопоты вот лишние со мной, но домой мне, Мария, надо… домой. Обязательно. Сделай милость. Так же вот на санях, как давеча, и увезете, а тут еще под гору, дак и легче… Сделай милость… Христом Богом прошу тебя… Домой мне надо…

Что делать, — думаю, — как быть? И отказать — она же из милости просит… Говорю тогда ребятам:

— Ребятишки! Одевайтесь! Все. Сани подкатите прямо к крыльцу, на них постелите вот этот матрасик и шубу, в изголовье подушку… Мы с бабушкой тихонько выйдем, ты, Толик, поддерживай ее с той стороны, я с этой, а там уж на санки-то усадим или лечь поможем…

И повезли мы мою маму в родной дом снова да ладом… Она молчит, не стонет, не плачет, не оправдывает свой как бы каприз. Через линию миновали осторожно, спустились к ограде. Толя позвал дядю Зорю. Тот вышел, очень удивился, взял маму на руки и понес в дом. А там уж Клава, Сергей и Таисия со своим мужем Николаем… Мне бы о чем-то разговаривать надо, спросить ли, сказать ли. А я поздоровалась и тут же: «До свиданья». Погладила маму по голове, пожалела и сказала, что мы с ребятишками к себе пойдем, поздно уж, завтра им в школу.

И всю дорогу проплакала безутешно, какая-то тоже одинокая, без вины виноватая. Ладно, хоть ребятишки тут со мной.

Я не успела уснуть, наглоталась лекарств, голова мне все припоминает, и я не придумаю, чего бы мне ей дать для утешения. На улице холод, звезды небо усыпали. Думаю, как завтра потеплее одеть ребят в школу. Отправлю — и прямиком к маме. Как-то она бедная там?.. Мне показалось, я и уснуть не успела, только разболевшую голову донесла до подушки, как громкий стук послышался в дверь. Я не то, что испугалась каких непрошеных, недобрых гостей, подумала, что где-то поблизости пожар. Накинула пальто, сунула ноги в катанки и, прикрыв в избу дверь, чтоб не выстывало, спрашиваю: «Кто?».

— Это мы, Маша, — слышу голос Азария. Открываю: стоят Азарий и с ним Николай —