История Каролингов - Леопольд-Август Варнкёниг

монастырь, и, лишенный своих длинных волос, покорился бы. Людовик не был столь благодушен; его первой заботой было найти средства отомстить и вернуть всё, что у него отняли. Он изложил свое положение своему шурину, королю Оттону, и Конраду, королю Бургундии; оба обещали прийти ему на помощь.

Это обещание вскоре было исполнено. В 946 году Оттон, перейдя Рейн с армией, пересек Бельгию и двинулся навстречу Конраду, который, выйдя из Альп, спешил на помощь королю Людовику. Последний вскоре присоединился к своим союзникам, и три короля вместе направились сначала на Лан, затем к Реймсу. Архиепископ Гуго, всё еще занимавший этот последний город, был так напуган, что покинул его и бежал со своими. Тогда увидели, как Артольд снова взошел на епископскую кафедру Реймса, откуда был изгнан несколькими годами ранее. Взяв Реймс, короли оставили этот город под охраной королевы Герберги, которой помогали несколько верных, и пустились в погоню за герцогом Гуго, который бежал в Орлеан; они перешли Сену и опустошили всю страну до Луары; затем прошли по землям норманнов, где были учинены такие же опустошения.

Хотя герцог Франции лично и не пострадал в этой кампании, однако, похоже, она имела своим следствием значительное ослабление его могущества и возвышение власти короля. Мы находим тому доказательство в довольно красноречивом факте, случившемся на следующий год (947). Людовик, прибыв в Бельгию, был встречен Оттоном, и оба государя отправились в Ахен, где праздновалась Пасха. Для Гуго это была возможность себя показать; по крайней мере, он так думал, ибо воспользовался отсутствием короля, чтобы попытаться снова взять город Реймс. Осада этого места уже началась; лагерь, окруженный рвами и палисадами, был разбит перед городом, когда узнали, что король возвращается в гневе. Осаждающие поспешно исчезли, и король вошел в город, даже не встретив их[66].

Однако Людовик Заморский и многие вельможи, как духовные, так и светские, желали положить конец бедствиям, проистекавшим от этой гражданской войны. В 947 и 948 годах последовали несколько соборов. Важнейшим был тот, что состоялся в Ингельхайме в августе 948 года, на котором присутствовали короли Людовик и Оттон. Там рассуждали об опасностях, угрожавших государству, о дурном обращении, которое претерпел король, и о необходимости восстановить королевскую власть. Людовик произнес речь, которая превосходно резюмирует долгую историю интриг и недостойных поступков герцога.

«В какой степени, – сказал он, – я вынужден жаловаться на злые умыслы и поведение Гуго, знает тот, по милости которого, как только что было сказано, вы здесь собраны. Отец Гуго, чтобы начать с начала, отец Гуго, домогаясь трона моего отца, который он должен был бы служить и при дворе, и на войне, жестоко лишил короля этого трона и потребовал, чтобы до конца дней своих он был заключен в темницу. Я же, малый ребенок, был спрятан слугами в стог сена, и он заставил меня искать убежища за морем, вплоть до Рифейских гор[67]; после смерти моего отца и в течение моего изгнания, тот же Гуго, вспоминая пример своего отца, чье тщеславие причинило ему смерть, побоялся взять на себя королевство; но из ненависти к нам он отдал трон Раулю. Наконец Божество, распорядившись им, как и другими, положило конец его царствованию, когда Ему было угодно. Трон, таким образом, став вакантным, он, по совету добрых людей и с согласия всех, отозвал меня из земли изгнания и возвел на трон, не оставляя мне ничего, кроме города Лана. Когда затем я попытался вернуть себе права, которые, как мне казалось, принадлежали королю, он воспылал глубокой завистью. Тогда он стал моим тайным врагом: если у меня были друзья, он соблазнял их деньгами; ненависть моих врагов он разжигал. Наконец, побуждаемый завистью, он подговорил пиратов (норманнов) взять меня изменой, думая, что если это случится, он сможет перенести корону на свою голову. Результат соответствовал коварству; я был взят и вверен стенам темницы. Тогда Гуго, притворяясь, что вырывает меня из их рук, потребовал, чтобы мои сыновья были отданы им в заложники. Но те, кто остался мне верен, воспротивились выдаче всех моих детей; они приняли только одного и передали меня в руки герцога. Уже рассчитывая на свободу, я хотел идти повсюду, куда мне было бы удобно, но известно, что случилось иначе: ибо вскоре Гуго заковал меня в железа и продержал в тюрьме в течение года. Наконец, когда он увидел, что будет атакован моими возмущенными родственниками и друзьями, он предложил мне свободу в обмен на Лан. Эта крепость была моей единственной защитой, это было мое единственное убежище, мое, моей жены и моих детей. Что делать? Я предпочел жизнь крепости; за крепость я приобрел свободу. И вот, лишенный всего, я взываю о помощи ко всем. Если герцог осмелится опровергнуть эти факты, нам не остается ничего, кроме поединка»[68].

Гуго Великий очень постарался не принимать этот вызов: «Он не явился, как можно было бы думать, – говорит Огюстен Тьерри, – ни адвокатом, ни защитником противной стороны, чтобы подчинить национальный спор суду короля Германии»[69]… Этот способ представления вещей, очевидно, ложен; речь не шла ни о национальном споре, ни о суде, который должен был вынести король Германии. Спор между Людовиком и Гуго был по существу личным; он вполне мог быть решен поединком; это соответствовало обычаям того времени. Тот же автор не более точен, когда говорит, что собрание состояло из епископов Германии. Ришер называет среди присутствующих митрополита Реймсского, епископов Туля, Меца, Вердена, Камбре, Лана, Тонгерена, Страсбурга и Базеля. Собрание председательствовало не королем Германии, а легатом Святого Престола; оно не имело никакого национального характера; оно не было ни германским, ни галльским, но христианским и космополитичным, как сама Церковь.

Дебаты этого собрания носят печать весьма замечательной мудрости. Там сначала констатируют, что, поскольку герцог захватил почти все права трона, собор оказывается бессилен сопротивляться ему открытой силой; затем признают, что лучше попробовать более мягкие средства и постараться, с помощью Божьей, привести к порядку с помощью разума и соображений, почерпнутых из самих вещей, того, кто не имеет ни страха Божьего, ни человеческого уважения. Наконец, решают, что если после дружеского предупреждения герцог откажется раскаяться, он будет поражен всеобщим анафемой. «Вот, – говорит легат Святого Престола, – вся поддержка, которую мы можем оказать (королю Людовику). Но разве он не должен получить ее и из другого источника? Заканчивая свою жалобу, он просит помощи у всех: мы пришли ему на помощь; что же получит он теперь от господина и короля Оттона?»

На это обращение Оттон ответил: «Есть, отцы мои, преимущества, которые