Время прощаний и встреч - Анатолий Владимирович Софронов

И одно и другое помещения оказались отличными.

— Учится у нас здесь около шестисот человек, — рассказывала нам Клара. — Здесь же общежития и другие учебные помещения.

Мы вернулись к административному зданию. Оно выглядело более старым. Клара предупредила наш вопрос:

— Это то, что здесь было раньше. Место отдыха и развлечений буржуазии, сахарных магнатов. Здесь они играли в гольф. Теперь в гольф здесь больше не играют. Некому… Впрочем, один из них еще остался, — Клара указала на большой портрет, висящий в помещении бара: забыли снять.

— Как его фамилия?

— Не знаю.

На обратном пути, возвращаясь в город, мы обратили внимание на небольшой аэродром, на котором тесно, один к другому, стояли легкие самолеты.

— А почему здесь самолеты? — спросили мы нашего постоянного спутника, студента Рафаэля, изучившего русский язык в Гаване.

— Это сельскохозяйственная авиация… Для борьбы с вредителями. Искусство и труд рядом.

Уже позже, во время работы конференции, мы видели представление на стадионе. Однажды это представление было отложено из-за плохой погоды. Дожди с резким океанским ветром хлестали несколько дней подряд. И тогда, в один из сырых и прохладных вечеров, такое представление все же состоялось. Восемь тысяч юношей и девушек прошли перед нами, демонстрируя танцы, посвященные борьбе народов трех континентов за свою свободу. Вместе со всеми на трибуне стадиона находился Фидель Кастро, горячо аплодируя молодым спортсменам и учащимся Высшей школы искусств.

Быть в Гаване и не посетить дома, где жил и работал долгое время Эрнест Хемингуэй, невозможно. Мы сказали об этом нашему молодому другу Рафаэлю. И в тот же день под вечер отправились в местечко Сан-Франсиско де Пауло. Это снова поездка через Гавану в небольшое, шумное селение. Лавочки и дорожные рестораны. Маленькие пестрые домики и разноцветные, не первой молодости автомашины, лихо несущиеся по узким улочкам местечка. Потом вдруг все затихает, машина резко сворачивает налево и въезжает в большой тропический сад. Асфальтовая дорога ведет к дому, где жил Хемингуэй. Жил… Это мы уже хорошо знаем, но ощущение это пропадает, когда вы попадаете в дом Хемингуэя. Окна одноэтажного дома открыты на все четыре стороны. Закрыты только двери. Посетителей здесь бывает великое множество. Они осматривают дом через окна — в комнатах все видно, как на ладони.

Рене Вильярреаль, кубинец, двадцать лет проживший у Хемингуэя, — теперь хранитель музея. Горечь большой утраты проходит со временем, и он спокойно рассказывает о том, как жил и работал писатель.

— В башне Хемингуэй писал за всю свою жизнь всего пятнадцать минут. Он не мог в ней работать. Видите, какие пейзажи вокруг, они отвлекали писателя… Хозяин продолжал работать в своем кабинете. А здесь книги, охотничье снаряжение… Вот его обувь…

На полу лежало бесчисленное количество охотничьих, на толстой подошве, с шипами, со шнуровкой, высоких ботинок… Здесь же африканские копья из Кении и Танганьики племен масаи, из районов, где Хемингуэй когда-то охотился. Здесь же разложенные по полу рога газелей, кабаньи клыки…

— Он убил за свою жизнь более пятидесяти кабанов, — говорит Рене. — А вот эта астрономическая труба — подарок Хемингуэя его жене. Она увлекалась астрономией и часто по ночам поднималась на башню и смотрела на небо. Здесь же собраны многие книги о войне в Испании и последней мировой войне. Хемингуэй приходил сюда читать их… Он любил читать книги о войне… Кроме этого, он пользовался ими для различных справок. А вот это — русское издание сочинений Хемингуэя. Их привез и подарил хозяину в этом доме товарищ Микоян, когда посетил Кубу. Двадцатого июля шестидесятого года хозяин уехал в Испанию. Там у него должна была выйти книга «Опасное лето»… Он уехал туда и больше сюда не вернулся. — Вильярреаль замолчал, словно вспоминая, что было дальше. — Не вернулся… В октябре он почувствовал себя очень плохо… И уехал в Северную Америку лечиться. Уехал под чужим именем… Уехал и не вернулся… Семь месяцев он лечился под чужим именем… Ему все запрещали: и есть и пить… Он очень похудел. Так мне говорила его жена. — Рене вдруг остановился и сказал: — Идемте в дом.

Мы спустились вниз, прошли мимо большого, запломбированного цементом дерева. Вильярреаль осторожно открыл дверь дома, и мы оказались в столовой. Да, действительно, здесь испытываешь ощущение того, что хозяин уехал куда-то в дальние края, но его ожидают. Вот-вот он вернется, и потому домашние приготовились к встрече и накрыли стол. Хозяин дома любил ужинать в полутьме. На столе стоят свечи. Набор посуды с инициалами Хемингуэя. На каждой тарелке три полоски — знак его участия в трех войнах. На стенах висят рога антилоп.

— Это одна из лучших антилоп, убитых им, — говорит наш проводник, неожиданно улыбаясь. — Когда-то Муссолини подсылал своих агентов, хотел купить эту антилопу, предлагал большие деньги, но хозяин сказал, что он охотится не для коммерции, а для удовольствия… А вот это газели, убитые Мэри…

Мы перешли в гостиную. Посреди нее стояли три больших кресла. Рядом полочка с журналами и книгами, столик с бутылками — от шотландского виски до кубинского баккарди.

— Здесь он принимал гостей, — продолжал свой монолог Вильярреаль. — Вы знаете, он любил выпить… Он считал, что это надо делать, чтобы дать голове отдых. Не думать о том, что пишешь… Он очень любил классическую музыку. В этом кресле он читал и часто засыпал… И тогда его никто не тревожил…

Мы осматривали комнату, картины, висящие на стене, — сцены испанской жизни, бои тореро с быками.

— Хемингуэй очень дружил с испанским художником Роберто Доминго. Это его картины. Он подарил их хозяину.

Мы перешли в кабинет. В нем было бесчисленное количество небольших вещей, расставленных на большом письменном столе.

— За этим столом он никогда не работал. Здесь только всякие памятные вещи. Ордена, например… Он любил их рассматривать, словно вспоминал что-то.

Вильярреаль указал на распластанную на полу большую шкуру льва с ощеренной пастью.

— Он убил за свою жизнь одиннадцать львов… Но этот был его любимый лев. Хозяин говорил: «Я был как бы зубным врачом. Видел его зубы на расстоянии четырех метров». Он убил его с этого расстояния… А работал он здесь, — совсем тихо сказал Вильярреаль, когда мы перешли в спальню Хемингуэя и увидели кровать, заваленную книгами и журналами.

— Вот на этой машинке он писал, — сказал наш проводник, указывая на начинающую ржаветь пишущую машинку. — Но главным образом описания… Диалоги он писал карандашом, вот здесь, стоя босиком на этой шкуре. Его уже не было, а сюда продолжали приходить книги с дарственными надписями. Он