После нас - Катерина Затула

сучка. Несколько секунд Мира молчала. Теперь она смотрела на меня уже не со снисходительным любопытством, а с плохо скрываемой настороженностью. Видимо, впервые примерила мою репутацию на собственную жизнь. Одно дело — рассуждать о муже Кристины, и совсем другое — представить рядом со мной своего.

— Вы мне угрожаете?

— Что вы. Просто поддерживаю выбранную вами тему. К тому же, как вы сами сказали, здесь все общаются по-соседски.

Её улыбка на мгновение стала напряжённее.

— Я не хотела вас задеть.

— Конечно. Вы просто знакомились. Теперь и я с вами познакомилась.

Разговор продолжался, но я уже почти не слышала Миру. Все последующие слова превратились в ровный фоновый шум. Мысли возвращались только к одному имени.

Ксения. После ЗАГСа, в ресторане, я спрашивала Никиту о женщинах. Он не скрывал, что они были. На вопрос, связывало ли его с кем-нибудь что-то кроме постели, ответил: «В основном секс». В основном. Тогда я услышала только последнее слово и решила, что ничего значительного не существовало. Случайные встречи, номера отелей, женщины, которых он не впускал в свою жизнь и о которых не вспоминал утром.

Но у одной из них было имя. Она приезжала в его дом, знала соседей и, возможно, разговаривала с Верой на той самой кухне. Соседи считали, что Ксения останется рядом с Никитой. Значит, у них были основания так думать.

Я понимала, что не имела права предъявлять ему претензии. Я сама ушла. Мы расстались. Никита не обещал ждать меня и не обязан был хранить верность женщине, которой не было рядом. Только от разумных объяснений становилось ещё больнее. Пока я носила его ребёнка, проходила через тяжёлую беременность, рожала и ночами вставала к Алисе, в доме Никиты появлялась другая женщина. Он прикасался к ней, приводил в свою спальню. Возможно, просыпался рядом и целовал так же, как теперь каждое утро целовал меня.

К глазам неожиданно подступили слёзы. Я быстро отвернулась, будто снова заинтересовалась козами, и надела солнцезащитные очки. Прекрасно, Аверина. Осталось разрыдаться возле загона, чтобы окончательно развлечь местных сплетниц.

До этого дня я искренне считала себя совершенно неревнивым человеком. Никогда не проверяла мужские телефоны, не читала переписки и не пыталась выяснить, где и с кем находится мужчина. Даже когда Кристина попросила меня устроиться к Никите и присматривать за ним, я согласилась только потому, что любила её, хотя совершенно не понимала, зачем ей это нужно. Если мужчина хочет быть с тобой — он будет. Если уже смотрит в сторону другой — пусть уходит. Видимо, прежде я просто никого по-настоящему не любила. Какая досадная подробность выяснилась в тридцать два года.

Теперь мне впервые хотелось подойти к мужчине и потребовать рассказать о другой женщине всё. Кто такая Ксения? Когда она впервые приехала в его дом и когда уехала в последний раз? Что именно скрывалось за его удобным «в основном»? И главное — существовала ли она в его жизни до сих пор?

Прежде мне хватило бы самого факта. Я не стала бы выяснять причины, выслушивать оправдания или пытаться кого-то удержать. Но сейчас хотелось вцепиться в Никиту и заставить сказать, что никакой другой женщины больше нет. И собственная потребность услышать это пугала меня сильнее самой Ксении.

Однако я слишком хорошо себя знала. Ни одного вопроса не задам. Если Никита хотел рассказать, мог сделать это в ресторане, когда я спросила прямо. Если Ксения до сих пор появлялась в его постели, никакой допрос этого не изменит. Соревноваться с другой женщиной за место рядом с мужчиной я не собиралась. Никогда этого не делала.

— О чём разговариваете?

Я не заметила, как Никита вернулся. Алиса по-прежнему сидела у него на руках и теперь держала небольшую веточку. Он посмотрел сначала на Миру, затем на меня. Взгляд сразу задержался на тёмных очках.

Мира мгновенно снова стала прежней — доброжелательной и безупречно воспитанной.

— О Москве и общих знакомых. Я как раз говорила Кате, как ей с тобой повезло.

— Нет, — спокойно произнёс Никита. — Это мне повезло.

Слёзы снова обожгли глаза. Хорошо, что он не видел их за тёмными стёклами. Мира слегка подняла брови, но тут же улыбнулась.

— Конечно. Вы прекрасно смотритесь вместе.

Она попрощалась, позвала сына и направилась к соседнему загону. Никита проводил её коротким взглядом, затем снова посмотрел на меня.

— Сними очки.

— Зачем?

— Хочу на тебя посмотреть.

— Уже смотрел сегодня. Ничего нового там не появилось.

Никита подошёл ближе. Я потянулась к Алисе и поправила съехавшую панаму, старательно сохраняя лёгкий тон.

— Что она тебе сказала?

— Ничего.

— Катя.

— Вы обсудили главное. Тебе повезло, мне повезло, всем невероятно повезло.

Он внимательно всматривался в меня сквозь тёмные стёкла.

— Она тебя задела.

Это прозвучало не вопросом.

— Не придумывай. У меня слишком устойчивая психика, чтобы меня могла расстроить соседка в спортивном костюме.

— Что именно она тебе сказала?

— Спросила о папе, вспомнила Кристину и пересказала краткую историю Барвихи. Ничего, с чем я не способна справиться самостоятельно.

Никита посмотрел в сторону удалявшейся Миры. Лицо стало жёстче. Я положила ладонь ему на грудь.

— Даже не думай идти за ней и устраивать разборки. Я не нуждаюсь в защите от женщин.

— Я не спрашивал, нуждаешься ли ты. Я спросил тебя другое.

Я ничего ему не ответила и посмотрела на дочь. Алиса протянула мне веточку.

— Ма.

Я взяла подарок, а затем потянулась к ней. Никита без слов передал её мне. Я прижала Алису к груди значительно крепче, чем требовалось, уткнулась лицом в тёмные кудри и глубоко вдохнула знакомый тёплый запах.

Дочь сразу обхватила меня за шею и доверчиво прижалась щекой к плечу. Напряжение внутри немного ослабло. Пока Алиса была в моих руках, всё остальное казалось менее страшным. Она была настоящей. Моей. Я закрыла глаза, спрятав лицо в её волосах. Слёзы снова подступили. Хорошо, что мне хотя бы хватило ума взять солнцезащитные очки.

Его рука легла мне между лопаток и медленно прошлась по спине. Он ничего не спросил, не просил снова снять очки и не потребовал продолжить разговор. Просто обнял нас обеих, притянув ближе. Когда я всё-таки подняла голову, Никита смотрел на меня слишком внимательно. В его лице уже не осталось ни раздражения, ни желания немедленно разобраться с Мирой. Только тяжёлая настороженность человека, который понял: меня задели значительно сильнее, чем я пыталась показать. Я