История центральной Европы. Срединные королевства - Мартин Рейди

Северную Буковину, которую вобрала в себя УССР, все три балтийских государства и восточную часть Чехословакии. Более того, Германию и Австрию поделили на зоны оккупации. Если раньше, в XVIII–XIX веках, русская власть слегка проявлялась на границе Центральной Европы, то теперь она находилась непосредственно в ее сердце. В одной только оккупированной СССР зоне Восточной Германии, зажатой между Западной Германией и Польшей, находилось не менее 500 тысяч советских солдат. В 1952 году советская власть над новым коммунистическим государством ГДР была обозначена с помощью новой каменной стены с ФРГ; 9 лет спустя советская власть расширила демаркационную линию в Берлине, разделяя стеной город на две половины.

На встрече в Потсдаме в июле 1945 года лидеры союзников договорились, что все существующие немецкие меньшинства необходимо депортировать в Германию. Но большинство немцев и так бежали на запад, чтобы спастись от Советской армии, а польское и чехословацкое правительства уже взялись за то, что тогда называлось «смещением». Суммарно 12,5 миллиона немцев либо переехали по своей воле, либо были перевезены насильно, часто – в тяжких условиях, в грузовиках или холодных вагонах для скота. Более 500 тысяч немцев погибло. В Трансильвании и Румынском Банате около 80 тысяч немцев, мужчин и женщин, задержали как нацистских коллаборационистов и отправили в трудовые лагеря в СССР, где четверть из них погибли из-за плохого отношения и болезней [6].

Но переселяли не только немцев. Венгров изгнали из Чехословакии, Югославии, Трансильвании и Баната; словаков – из Венгрии; поляков – из новых советских республик Украины, Литвы и Беларуси; а украинцев, белорусов и литовцев – из Польши. Помимо немцев, около 7 миллионов человек в Центральной Европе мигрировали, перемещаясь со своими скудными пожитками на телегах и велосипедах либо в грузовиках, всего с одним чемоданом в руках. Некоторые меньшинства пережили это нашествие. Около 1,5 миллиона венгров остались в Румынии, около 1 миллиона – в Чехословакии и столько же в Югославии. Тем не менее эти масштабные переселения привнесли в Центральную Европу соответствие между государством и нацией, которое раньше отсутствовало. Государства и нации теперь более-менее совпадали, что исключало один из источников трений, который издавна накалял отношения между правительствами и народами и сказывался на политической нестабильности Центральной Европы [7].

Бойни, геноцид, вторжения, антисемитизм, принудительная депортация – в течение 10 лет Центральную Европу поражала одна катастрофа за другой. Жизнь теряла ценность, к телам относились как к разменному товару, жестокость стала нормой. Посетив лагерь беженцев в Германии в 1946 году, бывшая первая леди Элеонора Рузвельт отметила:

Можно оценить ущерб, нанесенный городам, можно восстановить нехватку воды, газа и электричества, можно заново построить здания, необходимые для учреждения военного правительства. Но осознать, что произошло с людьми – такое посчитать нельзя [8].

В таких условиях экстремальной деградации политика не могла функционировать через компромиссы и уступки. Она стала такой же жестокой и кровавой, как и жизни почти всех жителей Центральной Европы. Ракоши и лидеры коммунистов, которые пришли к власти в Центральной Европе после Второй мировой войны, пользовались поддержкой СССР, но в жестоком мире 1940-х годов они преуспевали, потому что были жестокими политиками.

Придя к власти, коммунисты Центральной Европы стали копировать советскую модель – внедрять амбициозные планы на пять лет (пятилетки) и строить огромные индустриальные фабрики, часто используя устаревшие дизайны и аппаратуру. Их целью в тот момент был «социализм», который виделся им порогом, ведущим к раю рабочих – коммунизму. Но в 1950-х подавляющее большинство населения Центральной Европы жило в прямой зависимости от земли. Коммунистам было нужно создать рабочий класс, во имя которого они, по их словам, всегда действовали. Так рабочие сельской местности стали новым индустриальным пролетариатом, заселенные по одному в бараки; навещать семью можно было по выходным. (Рабочая неделя, как правило, длилась 6 дней, рабочий день составлял 10 часов.) В сельской местности правительства устраивали коллективизацию агрикультуры, заставляя крестьян объединять свои земли, скот и оборудование для общего пользования. Сопротивление было мощным, и в 1950-х в Польше пришлось оставить коллективизацию, так как ее сочли социально опасной.

Все это должно было привести к росту экономики и доходов. Однако вместо того чтобы удвоиться (как заявлял Ракоши в 1948 году), доходы упали, причем больше чем на 1/5 всего за 3 года. Командная экономика, когда гражданские служащие устанавливали цели, не могла заменить рынок, несмотря на все его недостатки. Дефицит даже базовых сельскохозяйственных продуктов стал нормой, и промышленные товары стали отличаться своим низким качеством. Бюрократы в министерствах применяли лишь самые элементарные измерения бухгалтерского учета к предприятиям, сверяя расходы и доходы, и (как недовольно выражались современники) относились к ценам как «всего лишь к бухгалтерским единицам». И они могли полагаться лишь на оптимистичные цифры, которые они получали от фабричных начальников, так что общее состояние экономики было для них загадкой. Правительственные статистики выдумывали суммы, чтобы соответствовать планам-пятилеткам, но начиная с 1960-х для более доказательных фактов полагались на предположения раздела экономической разведки в Лондоне, который раз в квартал сообщал им, как поживает их экономика, от предоставления удобрений до количества холодильников в каждом доме [9].

Коммунистические бюрократии были полной противоположностью того, чем должна была быть бюрократия. У них не было реальных знаний, а решения, которые они принимали, были не рациональными, а ведомыми идеологией. Повышения происходили не по заслугам, а по симпатии. На каждом уровне, от центральных органов партии до местных администраций, коммунистические руководители вели списки (в основном) преданных членов партии, которые имели право исполнять госслужбу в министерствах и местном управлении, а также управлять больницами, полицией, государственными предприятиями и фабриками. В Польше в середине 1950-х существовало не менее 160 тысяч «имен», каждый из которых занимал высокооплачиваемый пост, часто в качестве специалиста в области, в которой он – или иногда она – совершенно не разбирался. Как партийная элита эти имена (номенклатура) имели привилегированный доступ к магазинам, где со скидками продавались западные товары за практически ничего не стоящую местную валюту. Они ездили на тяжело хромированных подделках под «бьюик», то есть на «Волгах», а их жены носили меха [10].

Экономика коммунистической Центральной Европы прожила первые несколько лет, поскольку правительство «поднимало» деньги, конфискуя активы некогда частных бизнесов и разворовывая государственные сберегательные банки и страховые компании. Таким образом, правительства стали все больше и больше зависеть от займов, сначала занимали у Советского Союза, потом – у западных государств и банкиров. К середине 1950-х годов Венгрия при Ракоши имела долг в 500 миллионов долларов США. Почти все эти деньги либо уходили на покрытие