Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

полного размаху всадил тяжёлым кувалдой по пустой, треснувшей наковальне прямо у меня внутри черепа. Искры в сумраке склепа не брызнули, но по выскобленному древку моего короткого копья сверху вниз ударила такая бешеная, вибрирующая судорога, что челюсти непроизвольно лязгнули, сомкнувшись, и я до крови прикусил язык. Во рту сразу густо и солоно запахло горячей медью. Тяжёлое, плотное дерево шеста, многократно усиленное безжалостной инерцией и всем навалившимся весом Пита, с презрительной лёгкостью смяло мою отчаянную, выставленную одной рукой защиту. Удар даже не подумал остановиться или замедлиться. Он лишь с тошным скрежетом скользнул по моему древку, нехотя меняя направление на пару жалких, ничего не решающих дюймов.

Древко с мясом вырвало из моей правой ладони. Крутнувшееся с чудовищной силой чужое дерево содрало загрубевшую кожу с моих пальцев и подушечки ладони единым, горящим лоскутом. Я даже не успел толком почувствовать, как липкая влага залила деревянную рукоять, потому что в следующую дробную долю секунды окованный конец чужого шеста, чудом миновав мою незащищённую грудь, с влажным, мерзким хрустом въехал мне в левое плечо.

Словно к ключице с размаху приложили раскалённую добела печную кочергу.

Плечо ожгло до самого локтя. Огонь безжалостно прошил забитые, уставшие мышцы, вгрызся в суставы, ударил в кость с такой силой, что лязгнули зубы. Меня резко крутнуло на месте от сминающей тяжести удара, оторвало от земли и швырнуло назад, вглубь нашей каменной норы. В глазах на миг потемнело от острой, режущей рези, серая мутная пелена сразу вытеснила и нависшего Пита, и неровный дверной проём, и спасительные шершавые камни древних стен. Я обречённо ждал, что сейчас мои лопатки с хрустом встретятся с каменной кладкой склепа. Что я безвольно сползу по ней бесформенным, скулящим кулём на пыльный гранитный пол, и Пит просто, без лишней суеты и эмоций, добьёт меня сверху. Заколотит, как глушат тяжёлой дубиной оглушённую рыбу в весеннем мелководье.

Но стена почему-то не пришла. Каким-то нелепым, издевательским чудом, судорожным упрямством вконец истёртых подошв, намертво вцепившихся в пыльный камень, я устоял. Отшатнулся на два шага назад, зашатался пьяной матросской походкой, отчаянно ловя ускользающее в темноту равновесие, но всё-таки остался на своих двоих.

Горло нещадно саднило от перехваченного дыхания и въевшейся пыли. Правая рука, онемевшая от страшного удара до самого плечевого сустава, судорожно сжималась и разжималась в пустоте, роняя частые тёмные капли на серую пыль пола.

Пит деловито, с крестьянской основательностью перехватил свой длинный шест обеими широкими ладонями.

Он не стал праздновать удачный выпад. Не стал орать хриплые победные кличи, сыпать проклятиями или брать снисходительную паузу на передышку, как это любят делать бойцы на городских аренах. В нём не было ни капли этого показного мусора. Он просто сделал тяжёлый, короткий шаг вперёд, всем своим немалым весом вдавливая меня ещё глубже в гранитный мешок. Лицо у него было виноватое и упёртое разом. Удивительное, страшное в своей дремучей простоте лицо. Так обычно выглядят по осени деревенские мужики, которые топят в ведре лишних слепых щенят: жалко, конечно, твари всё-таки живые, пищат, царапаются слепыми коготками, но надо, хозяин велел, зима близко, кормить лишние рты нечем, да и кто-то же должен навести во дворе порядок. Лицо человека, который уже перешагнул через свои жидкие сомнения, принял окончательное решение и теперь только доделывает свою грязную, кровавую работу.

Он занёс шест снова. Широко, с протяжным оттягом над головой, чтобы в этот раз бить уже наверняка. Наглухо. Ломая ключицу в крошево, разрывая сонную артерию или просто с влажным хрустом проламывая мой тонкий череп, как яичную скорлупу. Я отчётливо видел в сумраке проёма, как вздулись от натуги толстые жилы у него на потной, покрытой слоем степной грязи шее, как побелели крупные костяшки пальцев на отполированном чужими мозолями старом дереве.

Отбивать мне было совершенно нечем. Копьё валялось где-то в ногах у каменного порога. Правая рука едва слушалась, пульсируя тупой, рвущей болью от содранной кожи, левая просто перестала существовать для этого мира. Я чуть втянул голову в саднящие плечи, приготовившись принять этот последний, сокрушительный удар на лоб. Оставалось только по-дурацки надеяться, что кость моего черепа окажется хоть на дюйм крепче его дубового шеста, хотя верилось в это с превеликим трудом.

И зал стал белым.

Не серым, каким он бывал на раннем, промозглом степном рассвете. Не бледным, зарничным отблеском, что иногда робко просачивался в наш узкий проём снаружи, когда далеко над грядой играло больное изнаночное небо. И уж точно не жёлтым, дрожащим сиянием старого масляного фонаря, от которого по углам пляшут длинные тени.

Он стал белым насквозь. Абсолютным, выжигающим сетчатку мёртвым цветом, пробивающим до самого основания камня, до нутра костей в сжатых пальцах.

Свет ударил откуда-то из-за моей спины, как плотная физическая волна, как беззвучный взрыв на пороховом складе. Он плеснул густой, ослепительной краской в противоположную стену, безжалостно выхватив из привычного мрака каждую крошечную трещину, каждую пылинку, висящую в воздухе, ударил в низкий закопчённый потолок — и прямо в широкое, потное лицо склонившемуся для решающего удара Питу. Тот не успел даже зажмуриться.

Пит страшно, надсадно закричал. Этот рвущий уши звук больше всего походил на визг недорезанной свиньи, которой по пьяни неумело полоснули по горлу тупым ножом. Он сразу выронил свой смертоносный шест — тяжёлое дерево со стуком ударилось о камень пола и откатилось куда-то в сторону. Крепыш обеими широкими ладонями с силой захлопнул глаза, словно пытаясь вдавить выжженные глазные яблоки глубоко внутрь черепа. Он в дикой панике отшатнулся всем своим грузным телом, слепо перебирая непослушными ногами, ожидаемо оступился на неровном пороге, где кончался надёжный пол укрытия, и тяжело, с размаху сел задницей в холодный, сыпучий песок снаружи.

У меня самого в глазах сразу вспухло и поплыло. Сетчатку словно щедро плеснули щелочной кислотой. Я часто-часто моргал на расползающиеся перед взором огромные белые пятна, жадно глотая невольные злые слёзы, и не видел абсолютно ничего, кроме этих слепящих, пляшущих кругов. Весь проклятый мир разом превратился в пересвеченную, режущую пустоту. Но вбитые годами казёнки рефлексы сработали быстрее ослепшего, паникующего разума: я не стал тереть глаза. Я упал на здоровое колено, лихорадочно шаря правой, содранной рукой по каменному полу, наткнулся на гладкое древко своего копья, подхватил его и выставил перед собой наугад. В белую слепоту. На тот верный, ожидаемый случай, если следом за воющим Питом в наш проём прямо сейчас полезет второй ублюдок с дубиной, чтобы закончить начатое.

Второй не пошёл.

* * *

Зрение возвращалось