Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

упираясь затылком в шершавую, ледяную стену склепа, и закрыл глаза, давая себе секунду передышки перед тем, как бросить кости. Воздух здесь, внизу, отдавал густым, железистым привкусом старой крови. Моей крови. И ещё он нестерпимо вонял той дрянью, что я убил позавчера. Запах был такой, будто в тесном мешке сгнила крупная собака, и этот смрад намертво въелся в кожу, в волосы, в сами лёгкие, оседая на зубах.

Я открыл глаза и поднял тяжёлую голову. Там, над низким лазом, в самом дальнем углу свода, темнело пятно. В абсолютном мраке склепа, где не было ни единого источника света, это пятно казалось ещё чернее. Оно было черней самого мёртвого камня, черней ночи, что стояла снаружи. Провал. Дыра в потолке.

Та самая проклятая дыра, через которую третьего дня десятая тварь обошла наш защищённый дом. Эрик тогда загнал нас под эту крышу, обложил со всех сторон, перекрыл выходы, а его ручные суки из областей сидели вокруг и ждали команды. В лоб у десятой не вышло. На пороге лежал старый, вытертый ветрами и чужими ногами камень-черта. Сторож-лев, высеченный прямо в полу древними строителями, имен которых никто уже не помнил. Зверь не ступает за камень-черту. Это был железный закон, который держал этот мир на плаву и давал нам право дышать. Камень держал порог намертво, отсекая клыкастых тварей от нашего мяса.

Но крышу он не держал. Власть черты кончалась ровно там, где безжалостное время, сырость и степные ветры сожрали старую кладку, где обвалился свод — у самого края этого чёрного провала. Десятая оказалась голоднее или хитрее остальных. Она залезла к нам именно через эту дыру, свалившись на голову, как мешок с костями и бритвами. Я до сих пор слышал в коротком сне тот мерзкий, царапающий шорох, с которым её изогнутые когти скребли по осыпающимся плитам, когда она протискивалась внутрь.

Тогда она вошла к нам. Теперь мы вылезем через неё наружу. Раз эта пробитая в своде брешь пропустила мышечную тварь размером с теленка, она пропустит и нас. Трех полумертвых сирот, которым больше некуда идти. Отличный план. Надёжный, как гнилая веревка на виселице.

* * *

Я подобрался к девочкам вплотную. В этой абсолютной каменной темноте зрение не стоило ни ломаного гроша, всё решал только напряжённый слух и осязание. Я нащупал плечо Арианы. Под пальцами оказалась тонкая, дрожащая кость, туго обтянутая грязной тканью куртки. Она вздрогнула мелкой, жёсткой дрожью, словно натянутая до предела гитарная струна, но не отстранилась. Я притянул её к себе, почти касаясь губами холодного уха. Заговорил не голосом — выдохом, артикулируя слова одними губами, чтобы звук умер прямо здесь, не пролетев и дюйма.

— Ты первой не пойдёшь, — еле слышно, на одном выдохе сказал я Сандре. — Ты не видишь, куда ставить ноги на осыпи. Я полезу, подам тебе сверху нашу путевую вязь и буду говорить, куда именно тянуть руку. Ариана полезет строго за тобой. Тихо. Как мыши. Если камень под ногой поедет или хрустнет — мгновенно замри и жди, пока не осядет.

— А ты чем полезешь? — выдохнула Сандра, и в её беззвучном шёпоте был резкий, злой укор человека, который привык считать чужие травмы. У неё был слишком тонкий слух: она прекрасно слышала, как я сейчас тяжело дышу и как скрипят мои зубы от боли. — У тебя же рук считай что нет. Одна висит, другая содрана.

— Полторы ещё есть, — сказал я упрямо, наглухо отрезая дальнейшие споры. — Хватит.

* * *

Не хватило.

Я полез первым, и сразу, с первого же шага понял, в какую непролазную задницу мы ввязались. Весь обвал под верхним провалом оказался просто рыхлой, нестабильной осыпью из мелкого, острого битого камня и огромных, неустойчивых кусков плит, что когда-то были надёжным сводом. Мои стёртые сапоги проваливались в этот каменный мусор по самую щиколотку, опоры не было никакой, мёртвый камень предательски ехал вниз при любом, даже самом осторожном движении. И каждый сорвавшийся из-под подошвы мелкий обломок катился вниз, в глубину норы, стуча так оглушительно, словно в пустую бочку били молотом на весь сонный дом.

Я лез мучительно медленно, выверяя каждый дюйм, пробуя непослушной ногой каждую подозрительную опору, прежде чем перенести на неё хотя бы часть своего веса. Отчаянно цеплялся содранной правой рукой за острые выступы и подсаживал себя разодранным коленом, стирая его в кровь о шершавый гранит. Левая рука, туго стянутая импровизированной перевязью, безвольно болталась сбоку, тянула меня вниз и взрывалась острой, тошной болью при малейшем рывке туловища. Густая, вековая пыль от потревоженных камней плотно садилась прямо в пересохшее горло, забивала ноздри, и я изо всех сил давил спазмы кашля, стискивая челюсти до противного скрипа эмали: там, у порога, всего в десяти шагах от нас, сидели и дышали двое наёмников. Одно-единственное неверное слово, один громкий кашель стоил бы нам сейчас всего.

— Тихо там, в гробу? — внезапно лениво окликнул из темноты голос сторожа. Он даже не встал со своего насиженного места, просто бросил вопрос в пустоту от скуки, желая почесать язык.

Я намертво замер на осыпающемся склоне, распластавшись и слившись с холодным камнем, и не ответил. Сандра внизу вообще перестала дышать, превратившись в изваяние. Ариана у самого устья лаза вжалась в неровную стену так, что казалась барельефом древней святой. Сторож подождал ответа, хмыкнул чему-то своему, перекинулся парой неразборчивых слов с напарником и снова притих.

Я полез дальше.

С нечеловеческим трудом дотянулся до края провала, из последних сил перевалил правую руку через неровный обломок — под пальцами оказался холодный, отполированный ветром гладкий камень наружной крыши, открытая ночная степь и абсолютная пустота во все стороны, — и с глухим рычанием подтянулся.

И тут правая рука отказала.

Моё предплечье, которое позавчера было разорвано когтями десятой твари почти до самой кости и сейчас было кое-как наспех стянуто грязным лоскутом Арианиного подола на лубке из кривого обломка копья, просто физически не выдержало моего полного веса. Деревянный лубок мерзко, сухо хрустнул. Тряпка под ним мгновенно набрякла чем-то влажным и обжигающе горячим. Рука слабо и безвольно сложилась, ободранные пальцы разжались, не удержав сцепления с камнем, и я с тихим хрипом почти ушёл обратно вниз, в чёрный провал.

Я удержался каким-то скотским чудом на одних только пальцах левой, наполовину работающей руки, на самой кромке камня, с силой вбив изодранные ногти в глубокую трещину. В глазах моментально побелело — и это было вовсе не от вспышки света Арианы, а от дикой,