Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

мучительно долго, неровными, рваными кусками, медленно выплывающими из слепящего белого марева. Сначала из слепоты робко проступил тусклый красный уголёк в глиняном горшке за порогом — жалкая, пульсирующая точка тепла в холодном враждебном мраке. Затем вокруг этого горшка начали постепенно вырисовываться смазанные, переминающиеся тёмные фигуры людей Эрика, замерших в настороженной нерешительности. И только потом я смог сглотнуть колючий ком в пересохшем горле, обернуться и разглядеть то, что находилось у меня за спиной.

Потом — Ариана.

Она стояла у дальней стены нашего каменного мешка. Точно там, где всего какую-то минуту назад клубилась плотная, непроглядная черная пустота, надёжно скрывавшая её от чужих глаз. Сейчас она стояла, тяжело привалившись спиной к шершавой, ледяной кладке, и медленно, неумолимо оседала по этой стене вниз, словно из неё одним безжалостным рывком вынули стальной стержень, на котором всё держалось. Её лицо, обычно по-аристократически надменное, с точёными, острыми чертами старой крови Сольвеев, сейчас стало пугающе серым. Цвета застарелой, вымокшей под дождём золы. И сплошь мокрым от холодного, липкого пота, который крупными каплями катился по вискам, оставляя грязные дорожки. Тёмные пряди волос жалко прилипли к впалым щекам. Обе свои узкие ладони она держала прямо перед собой, на уровне груди, раскрыв их кверху, и смотрела на них так, будто видела впервые в жизни. Будто ещё не могла до конца, в полной мере поверить, что эти тонкие белые пальцы, никогда не знавшие тяжёлой работы, только что оказались на такое чудовищное усилие способны.

Пальцы у неё тряслись. Не мелкой, привычной дрожью обычной человеческой усталости после долгого перехода, а крупно, страшно, неконтролируемо, как у разбитой параличом, доживающей свой век старухи.

Я опирался на короткое копьё, тяжело заталкивая в лёгкие спёртый воздух, и молча смотрел на неё, чувствуя, как по взмокшей спине ползёт липкий холод, не имеющий абсолютно ничего общего с температурой в нашем укрытии.

Ещё вчера днём я сам, лично, с холодным прагматичным расчётом поставил на ней жирный, окончательный крест. Я был абсолютно уверен: света больше не будет. Ни луча. Ни проблеска. У Арианы пусто до самого гулкого донышка, всё вычерпано, выскребено до сухой, безжизненной породы. Я твёрдо знал, что после той долгой, кровавой ночи на гряде ей больше не выжать из себя ни единого, самого жалкого фитилька. Я привык считать её внутренние ресурсы, её «патроны», её драгоценные искры гораздо лучше и точнее, чем это делала она сама — так было банально безопаснее для выживания нас всех в этих мёртвых областях. И мой внутренний, безошибочный счётчик показывал тогда строгий, безнадёжный ноль. Её резервуар, её невидимый дар был высушен с того проклятого «утра», как она сожгла всё своё последнее, сбережённое пламя, выплеснув его на стену с облупившейся фреской, просто чтобы ослепить первую волну нападавших тварей.

С тех пор она была обычным, хрупким человеком, прячущимся в спасительной темноте. Обузой с громким дворянским именем.

А она наскребла.

Где-то там, в самых глубоких, недосягаемых даже для неё самой тайниках своей истерзанной души, в тёмных уголках, о которых, возможно, не подозревала сама, она нашла её. Одну. Последнюю. Ту самую искру, которая лежит на самом дне и которую достают только тогда, когда впереди уже ничего нет.

— Я думала, пусто, — сказала она тихо.

Голос её сухо шелестел, как старые бумажные кроны трутся о камни в кармане бедняка. Она говорила это ни ко мне, ни к прячущейся во мраке лаза Сандре, ни к кому-либо вообще. Просто монотонно озвучивала непреложный факт глухому пространству, пытаясь убедить саму себя в реальности произошедшего.

— Само вышло. На одну искру.

По ровной интонации, по этой звенящей, мёртвой пустоте в её внезапно севшем голосе я сразу и безошибочно понял: это действительно была последняя. Самая-самая последняя. Всё то незримое, не поддающееся никакому счёту напряжение, весь тот первобытный ужас, что накопился и выварился в ней за эти трое суток непрерывной, изматывающей кишки осады, она только что без остатка опрокинула в одну-единственную, короткую белую вспышку. Прямо в широкое, глупое лицо деревенского мальчишки с заброшенной мельницы, просто для того, чтобы этот тупой здоровяк не проломил мне грудную клетку своим окованным шестом.

Больше в ней не осталось ни искры. Ни капли. Светоносец, полностью и безвозвратно лишённый своего хвалёного света. Смертельно уставшая девочка с пустыми, крупно дрожащими ладонями. И она сейчас понимала это острее и яснее всех нас. Хуже всего в этом было то, что Пит, несмотря на её нечеловеческую жертву, остался жив. Да, ослеплённый, воющий дурным голосом, скулящий там, в чёрном песке, нелепо и жалко трущий сожжённые глаза грязными, мозолистыми кулаками, — но живой. Полноценно дышащий, крепкий кусок мяса. Ариана, со всей её пресловутой аристократической породой Сольвеев, даже сейчас, выжигая собственное нутро дотла ради моего спасения, не смогла никого убить. Свет ради ослепления, ради отпугивания, но не ради огня, сжигающего плоть.

За порогом, в неверном, красноватом свете тлеющих углей, задвигались. Засуетились тёмные тени. Пожилой, кряжистый мужик с дублёным, обветренным в тысячах переходов лицом, в котором легко читался кровавый опыт десятка таких вот грязных стоянок в областях, быстро и бесшумно шагнул из темноты. Он не стал орать проклятия или бессмысленно махать дубиной в нашу сторону. Молча, привычно, сноровисто он подхватил всё ещё подвывающего Пита под мышки, мощным рывком оттащил тяжёлое тело от невидимой черты входа, на безопасный песок, поближе к своим. Пит мотал огромной головой и протяжно, на одной ноте подвывал, как побитая собака. Я знал это состояние по себе, по той самой спасительной вспышке на бегу к гряде: белая слепота держит долго и цепко, глаза горят, словно в них щедро насыпали битого стекла. К утру его, конечно, отпустит, останутся только резь и непрерывные слёзы. Но одно было ясно абсолютно точно: бить он сегодня уже никого не будет. Боец из него кончился.

Эрик не двинулся с места.

Он всё так же невозмутимо стоял за тлеющими углями жаровни, чуть пригнув голову, и смотрел в дверной проём. Но смотрел он не на меня с моим жалким, выставленным вперёд окровавленным копьём. Он смотрел сквозь меня — на то место у дальней стены, где сейчас тяжело оседала на пол выгоревшая дотла Ариана. Смотрел долго, внимательно, без видимой злобы. Как опытный меняла на городском рынке смотрит на чужой кошель, прикидывая на глаз, сколько в нём ещё осталось монет и стоит ли затевать торг. Он видел эту ослепительную вспышку. Он прекрасно видел, какой страшной ценой она далась девчонке. И он считал в