Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова

женщина, уроженка и постоянная жительница г. Одессы, еврейка по национальности. Она нам рассказала, что из Одессы эвакуировалась на Кубань, где и была застигнута немецкими оккупантами. У женщины был ребенок – девочка двух лет по имени Майя. До оккупации одесситка вместе с девочкой проживала у местного сапожника, казака, пожилого человека, лет 60.

Когда пришли немцы, сапожник переправил одесситку к партизанам в Плавни, а девочку оставил у себя. Мать девочки (кажется, по имени Соня), сапожник и его жена договорились, что они будут воспитывать девочку, а после освобождения станицы Соня заберет девочку к себе; если же Соня погибнет, сапожник и его жена выведут девочку в люди.

У сапожника сын в офицерском звании служил в Советской Армии. У него тоже была внучка, приблизительно такого же возраста, как Майя. Старик объявил девочку-еврейку своей внучкой.

Но кто-то из предателей донес в комендатуру и гестапо, что старый казак скрывает еврейского ребенка. Казака начали таскать по комендатурам, допрашивать, чтобы он признался, что девочка действительно еврейка.

Старик был тверд и стоял на своем: девочка – его внучка.

Дело дошло до медицинского консилиума, в комендатуру вызвали старика, принесли девочку, сюда же прибыл немецкий военный врач. Он с первого взгляда определил: «Кляйне медхен-юде».

После такого заключения старому казаку и девочке было несдобровать. Но в ход данного «следствия» активно вмешался комендант, который, по рассказам старика, Сони, был «с какими-то причудами» и якобы был не «чистый» немец, а помешан по крови с чешской нацией.

Он взял девочку на руки, затем посадил на стол перед всей «комиссией» и заявил:

– Ребенок русский, у нее казацкие черты лица.

Затем он закутал девочку и отдал старому казаку, сказав при этом: неси домой и воспитывай.

После этого старика и девочку никто не трогал, а затем станица была освобождена советскими войсками от оккупантов.

Мать девочки, Соня из Плавней, вернулась в станицу в день ее освобождения и безмерно была рада, что ее ребенок избежал большой опасности. Она безмерно благодарила старого казака и его жену, воинов Советской Армии за спасение.

Об этом нам рассказывала лично одесситка Соня, а затем этот рассказ в тот же вечер подтвердил сапожник.

Как жаль, что я не вел дневника!

Интересно все же разыскать сейчас Соню, Майю, старого казака – сапожника и его жену и рассказать о судьбе Майи, о ее жизни в настоящее время.

Дюканов Г.М.

г. Бердичев, Житомирская обл.

1965 г.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 19. Л. 113–114.

№ 223

В чем виновата девочка?!

Шел 1944 год. Июльский вечер опускался под грохот артиллерийской канонады. На западе небо полыхало заревом пожаров. Отступая, гитлеровцы подожгли Пинск, Брест, окрестные села, пылала на корню рожь. Многострадальная земля Белоруссии, облитая кровью и слезами, шла навстречу своему освобождению.

После боевого знойного дня повеяло прохладой. По накалившейся от солнца песчаной дороге в сумерках тянется вереница людей – идут подводы, груженные домашней утварью. Босоногие загорелые мальчишки гонят скот. Это жители, освобожденные от немецкой оккупации, возвращаются в родные села. Они с радостью встречают солдат, обнимают, целуют, благодарят за освобождение.

Внимание солдат привлекла к себе маленькая белокурая девочка. Она вела на веревке серую козу. Рядом с девочкой шагал высокий старик, согнувшийся под тяжестью своей ноши. Быстрой походкой к девочке подошел чернявый солдат с автоматом, взял ее на руки, поцеловал и спросил:

– Как тебя зовут?

– Таня.

– А меня – Аскар. Сколько тебе годиков?

– Семь.

– А где твоя мама?

Таня умолкла, посмотрела на дедушку.

– Маму ее еще в сорок первом угнали в Германию, на фашистскую каторгу, а папа на фронте… Война… Девочка осталась круглой сиротой.

Аскар достал из солдатской сумки черный сухарь и кусочек сахара и дал Тане.

– А вот и наша хата, – показал старик на чудом уцелевшую хижину. Вокруг нее все хаты были спалены. Остались груды пепла да торчащие трубы.

Аскар по-отцовски прижал к себе Таню, поцеловал. Старик обнял Аскара и пожелал ему счастливого боевого пути. Аскар побежал к своим товарищам. Но не успел он сделать и десять шагов, как в хате старика раздался сильный взрыв. Из выбитых окон клубом повалил желтый густой дым. Аскар бросился назад. Окровавленная Таня лежала на полу, убитая подложенной гитлеровцами миной. На пороге избы лежал старик. Сквозь слезы он говорил:

– Танечка, Танечка куклу взяла…

Фашистские изверги заминировали куклу.

Стоявшая рядом с Аскаром босая, в изорванной кофте и юбке женщина средних лет, Ольга Макарчук, толкнула его локтем и сказала:

– Вот видите, что делают фашисты. В нашем селе немцы расстреляли жену председателя сельсовета Феодору Ратнер и ее двухлетнего сына Юру. На моих глазах палачи убили брата Василия. Наших девушек и юношей гитлеровцы угнали в Германию. Увезли на каторгу и мою дочь Фросю. Три года мы жили в немецкой неволе, скрывались в пинских корчах и болотах, каждый день, каждый час ждали своих родных освободителей.

Рядом стоит седой, измученный старик, Адам Палюхович.

– Сегодня я живу, а вчера? – говорит он. – Если бы Вы знали, что было вчера. Этими руками я и еще восемнадцать человек вместе со мной копали себе могилы на опушке леса. Вчера здесь были немцы… Они вывели нас на расстрел. А тут показались Вы. Немцы разбежались, и мы вот – живем. Правда, жить-то теперь негде. 226 дворов спалили гады.

Аскар, его боевые товарищи, сержант Мешков, ефрейтор Гарыкин, рядовой Мясников стояли молча. Не то жаркий дневной бой сильно измотал их, не то тяжело было все это видеть и слышать. Лица у них осунулись, почернели. В глазах у них до сих пор стояла маленькая Таня, с ручонками, протянутыми за куклой. Солдаты еще крепче сжимали в руках автоматы. Каждый из них шел суровой и тяжелой дорогой войны, каждый видел своими глазами кровавые злодеяния фашистов на своей родной земле, каждому враг принес горе, скорбь, несчастье.

«Нет вам пощады, фашисты», – думал Аскар.

С этой беспокойной и суровой мыслью комсомолец Аскар Садыков, уроженец далеких казахстанских степей, шел в бой за освобождение Белоруссии и совершал один за другим героические подвиги.

Где Вы, бесстрашный воин-коммунист Аскар Садыков? Так хочется верить, что Вы живы, что Вы увидели день нашей Победы и сегодня вместе с нами – на ниве мирного труда.

Жданкин Д.М.

г. Орджоникидзе, Северо-Осетинская АССР.

13 марта 1965 г.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 21. Л. 16–26.

№ 224

Мясо блокадному Ленинграду

А я не была призвана на войну, но в памяти много военных дней, наполненных событиями, и, быть может кстати будет, если рассказать, как мы, молодые матери, помогали приближению окончания войны. Жила я в то военное время в небольшом городишке, в 160 км от Ленинграда. Город был оккупирован немцами, но я ушла до оккупации в деревню. Двое маленьких ребят: сын – 1 месяц, дочь – 1,8 года, фронт, голод. Все пережито. Возвращаюсь в свой город. Слушаю рассказы о Ленинграде. Это, пожалуй, страшнее того, что пережила я. Все-таки можно было хоть выменять кое-что из продуктов. А где взять их в городе, одетом камнем? Радости не было конца, когда узнали о прорыве блокады. Ленинграду нужно питание. Тощий, ребристый скот собрали колхозники ближних деревень, пригнали к нам в город. А кто в Ленинград погонит, дóроги каждые руки в колхозе. Что делать, как быть? Думайте, бабы. И надумали, отнесем, упросим кое-кого приглянуть ребятишек, и снарядились в далекий, трудный путь. В Ленинград.

Слышим треск пулемета, ухают пушки, кружатся в небе вражеские самолеты. Идем. Погоняем первое мясо Ленинграду. На пароме переправились через р. Волхов. Теперь смотри в оба. Прямая шоссейная дорога. Сбоку и слева и справа, всюду знаки: «мины», «заминировано». А что понимает скотина, ей бы свежую сочную травку сорвать или хвост дугой да вскачь по полю промчаться, а не плестись по скучному асфальту, и не слышать наши хриплые от крика и бессилия голоса. Да и мы, погонщики, устали, но идем, то и дело считаем головы, не потеряли ли, не отстал ли какой бычок или телушка,